Научная статья на тему 'Мотив невидимости в поэмах В. И. Майкова и А. С. Пушкина'

Мотив невидимости в поэмах В. И. Майкова и А. С. Пушкина Текст научной статьи по специальности «Языкознание и литературоведение»

CC BY
243
47
i Надоели баннеры? Вы всегда можете отключить рекламу.
Ключевые слова
"талисманы невидимости" / шапка-невидимка / ироикомическая поэма / травестация / свадебный обряд / charms of invisibility / magic hat / mock-heroic poem / travesty / wedding rite

Аннотация научной статьи по языкознанию и литературоведению, автор научной работы — Слободина В. А.

Как показывает автор статьи, В. И. Майков и А. С. Пушкин комически переосмысляют традиционный мотив невидимости. Это отражает новаторский характер, подчеркивает определенную типологическую общность рассматриваемых произведений «Елисей, или Раздраженный Вакх» и «Руслан и Людмила».

i Надоели баннеры? Вы всегда можете отключить рекламу.
iНе можете найти то, что вам нужно? Попробуйте сервис подбора литературы.
i Надоели баннеры? Вы всегда можете отключить рекламу.

The author of the article shows that V. I. Maikov and A. S. Pushkin comically interpret the traditional motive of invisibility. It reflects the innovative nature of the poems Elisey, or Irritated Bacchus and Ruslan and Ludmila and points out to certain typological community of both works.

Текст научной работы на тему «Мотив невидимости в поэмах В. И. Майкова и А. С. Пушкина»

УДК 821.161.1.09«17»+821.161.1.09«18»+398(100)+398(47)

МОТИВ НЕВИДИМОСТИ В ПОЭМАХ В. И. МАЙКОВА И А. С. ПУШКИНА

© В. А. Слободина

Башкирский государственный университет Россия, Республика Башкортостан, 450074 г. Уфа, ул. Заки Валиди, 32.

Тел./факс: +7 (347) 273 68 74.

Е-шаИ: ruslit408@yandex.ru

Как показывает автор статьи, В. И. Майков и А. С. Пушкин комически переосмысляют традиционный мотив невидимости. Это отражает новаторский характер, подчеркивает определенную типологическую общность рассматриваемых произведений «Елисей, или Раздраженный Вакх» и «Руслан и Людмила».

Ключевые слова: «талисманы невидимости», шапка-невидимка, ироикомическая поэма, травестация, свадебный обряд.

Среди разнообразных источников «Руслана и Людмилы» [1] особое место занимает поэма В. И. Майкова «Елисей, или Раздраженный Вакх». Подобно автору «Елисея», юный Пушкин травестирует известные поэтические образцы, придает традиционным мотивам «новое художественное качество» [2, с. 96]. Игровая природа названных произведений становится особенно очевидной при рассмотрении мотива невидимости.

Как установил Р. Г. Назиров, «понятие невидимости возникло из представлений о смерти» [3, с. 51]. Не случайно первыми «талисманами невидимости» стали шлем Аида и перстень мертвеца. В поэме Майкова чудесной шапкой-невидимкой снабжает Елисея Ермий. С одной стороны, Гермес выполняет здесь вполне традиционные функции: выступает посланником богов, помогает герою, владеет «талисманом невидимости». Но вместе с тем бурлескный персонаж заметно отличается от своего мифологического прототипа. У древних Гермес - психопомп, проводник душ усопших в загробное царство. В «Елисее» он, напротив, «исторгает» мертвецки пьяного ямщика («без памяти лежаща») из похожей на преисподнюю тюрьмы [4, с. 296-297]:

Там зрелися везде томления и слезы,

И были там на всех колодки и железы... Покойно там не спят и сладко не едят;

Все жители оттоль как будто вон глядят, Лишены вольности, напрасно стон теряют,

И своды страшные их стон лишь повторяют. [5, с. 222].

При этом Ермий совершенно не способен усыплять или пробуждать кого-либо из смертных: крадется мимо храпящих караульных, из-за чего «делает жох» на лестнице; «толкает, щиплет, бьет» [5, с. 223], но не может разбудить Елисея, который «тако спит, как спали встарь герои» [5, с. 222]. А жезл-кадуцей превращен автором сначала в шпагу капрала, затем - в трость петиметра («Ермий со тросточкой, Ермий мой со лорнетом» [5, с. 238]).

Мир «Елисея» - это мир праздничный, вышедший из равновесия. Примечательно, что все основные события поэмы происходят в дни широких народных гуляний, на «Сырной» неделе и после Великого поста. В эту необычную атмосферу вовлекаются и боги, и люди. «Вся вселенная выве-

дена из своего нормального, состояния» [6, с. 22]. В обстановке карнавала возможны любые превращения, перестановки (вспомним переодевания ямщика в «роброн» молодки, кафтан купца). И волшебный предмет, шапка-невидимка, словно утрачивая свою «чудесность», в какой-то момент начинает напоминать шутовской колпак, служить весьма приземленным, исключительно прозаическим интересам своего владельца. Никем не замечаемый, Елисей живет в «монастыре» у Калинкина моста, грабит откупщика, участвует в кулачном бою. Как известно, эпизоды в Калинкинском доме прямо пародируют ряд фрагментов «Энеиды». На это обращает внимание сам поэт, уподобляя своих персонажей Энею и Дидоне. Комическое совпадение деталей очевидно: облако, скрывающее троянского героя по пути в Карфаген, и подарок Ермия, позволяющий Елисею сбежать из тюрьмы; битва троянцев с греками и драка зимогорцев с валдайцами; самоубийство безутешной карфагенской царицы и сожжение портков вероломного ямщика... Однако мы можем найти здесь и травестацию традиционных сюжетов о невидимом женихе.

Подобные сюжеты, согласно Р. Г. Назирову, восходят к архаическому свадебному обычаю замены новобрачного [3, с. 45-46]. Участники обряда боялись мести демонов девства, охранявших невесту, поэтому обязанности жениха брал на себя его помощник, которого девушка не могла (не смела) видеть. Этот древний ритуал отразился в мифах о Зевсе и Семеле, Амуре и Психее, сказках о благодарном мертвеце, женихе в звериной шкуре. Майковский герой - травестированный свадебный помощник. Автор поэмы иронически обыгрывает знакомую сюжетную схему: не незримый жених приходит к своей суженой, а скрытый шапкой-невидимкой плут Елисей возвращается к престарелой возлюбленной.

Еще более отчетливо данный прием проявляется в следующих песнях произведения. Елисей пробирается в дом богатого откупщика и не только разоряет его погреб, но и заменяет хозяина на супружеском ложе. Действие разворачивается во время грозы, разразившейся над самой крышей жадного купца. И в полном соответствии с законами бурлеска, к комически сниженной сценке приводится «высокая» мифологическая параллель - история Зевса и Данаи:

Не паки ли Зевес в громах к Данае сходит?

Не паки ль на нее он золотом дождит Да нового на свет Персея породит? [5, с. 250].

И тут же - характерный переход:

Не Зевс, но сам ямщик встает из-под кровати, Идет с купецкою женою ночевати [5, с. 250].

В контексте поэмы гроза воспринимается как знак «божьего гнева», немилости тому,

Который животы неправдою сбирал И откупом казну и ближних разорял [5, с. 250]. Небесная стихия и Елисей, выполняющий волю Вакха, действуют заодно. Герой-невидимка ведет себя здесь как вор - «крадет» у противника жену и вино. Мотивы же воровства и невидимости издавна связаны друг с другом [3, с. 54-56]. И если народное сознание не осуждает, а приветствует обман сильнейшего, богатейшего, то и поступки Елисея трактуются как возмездие «эконому» за грехи.

В представлении разных народов «талисманами невидимости» воров, трикстеров становятся предметы, имеющие отношение к смерти: рука мертвеца, зола с погребального костра и т.п. [3, с. 54]. (Не случайно Гермес считался у древних покровителем воровского сословия.) Персонаж Майкова тоже каким-то образом все время оказывается связан с тематикой смерти, потустороннего мира. В начале поэмы мы застаем его беззаботно спящим в тюрьме-преисподней. Так же привольно он чувствует себя в невыносимо жаркой бане, где «прежде был Эдем, а ныне стал в ней Ад» [5, с. 248]. Показательно, что убегающие из бани откупщик и его жена иронически сравниваются с Алцестой и Геркулесом, а их пес - с Цербером, ужасным стражником царства мертвых. Особый комизм повествованию Майкова придает и то, что кровать, под которой прячется ямщик, постоянно именуется «одром» (см., например, травестийное обыгрывание слов молитвы «Неужели мне одр сей будет гроб?» [5, с. 250] или «Елеся для себя удобный час обрел, Он встал и на одре хозяюшку узрел.» [5, с. 250]). Наконец, нельзя не отметить, что купец воспринимает все происходящее как проделки черта, традиционного обитателя «геенны огненной».

Шутливая перелицовка известного мотива обнаруживается и в других фрагментах произведения. Так, эпический герой с помощью шапки-невидимки спасает царевну, побеждает чудовище. Елисей же избавляет от преследователей свою неверную жену, побивает в кулачном поединке купца, здесь же вполне прозаически расстается с чудесным подарком Ермия: Но можно ли кому с свирепым спорить роком! Не знаю, кто с него сшиб шапку ненароком,

А он с открытою главою стал, как рак. [5, с. 261]. В «Руслане и Людмиле» нет такой сгущенной карнавальной атмосферы. Но Пушкин тоже переосмысляет мотив невидимости, разоблачая «ужасное» и «таинственное» как смешное и обыденное.

Некий иронический подтекст можно заподозрить уже в описании похищения Людмилы. Похи-

щение невесты - распространенный мотив, отражающий особенности архаического свадебного обряда [3, с. 50]. И поэт сохраняет привычный антураж подобных сцен: княжну уносит из опочивальни непрошеный и невидимый «помощник» Руслана, явившийся в громе и молнии. Мы слышим лишь «голос странный» и замечаем, как «кто-то в дымной глубине Взвился чернее мглы туманной» [7, с. 9]. Но эти, полные драматизма, стихи динамично вторгаются в «романтическое» повествование, обрывая его на самой патетической ноте:

... Супруг Восторги чувствует заране;

И вот они настали. Вдруг Гром грянул, свет блеснул в тумане .[7, с. 9], что и рождает иронический эффект.

В начале поэмы Пушкин создает вполне определенный образ Черномора. Из «безвестной силы» похититель превращается в живущего среди «полнощных гор» «волшебника страшного», которому подвластны даже небесные светила:

Он звезды сводит с небосклона,

Он свистнет - задрожит луна. [7, с. 14].

Так отзывается об обидчике Руслана Финн. Сходные черты отмечаются и в известном авторском пассаже: Несчастная! Когда злодей,

Рукою мощною своей

Тебя сорвав с постели брачной,

Взвился, как вихорь, к облакам Сквозь тяжкий дым и воздух мрачный И вдруг умчал к своим горам -Ты чувств и памяти лишилась И в страшном замке колдуна,

Безмолвна, трепетна, бледна,

В одно мгновенье очутилась [7, с. 27].

Однако пушкинская ирония исподволь проникает в художественную ткань произведения. Мы еще не знаем, что грозный чародей - лишь карла, вся сила которого в бороде. Но его могущество уже ставится под сомнение указанием на старческую немощь:

Но против времени закона Его наука не сильна [7, с. 14].

А затем и прямо пародируется в знаменитой бытовой зарисовке:

С порога хижины моей

Так видел я, средь летних дней,

Когда за курицей трусливой Султан курятника спесивый,

Петух мой по двору бежал. [7, с. 27].

Комизм этого замечательного сравнения подчеркивают текстуальные параллели: «Взвился, как вихорь, к облакам» - «Взвился, летит» [7, с. 27]; «Рукою мощною своей» - «В когтях ужасных» [7, с. 27]; «И вдруг умчал к своим горам» - «Во тьму расселин безопасных» [7, с. 27]; «Гром грянул, свет блеснул в тумане» [7, с. 9] - «И пал как молния на двор» [7, с. 27]. Выразительна и подразумеваемая рифма «Черномор» - «вор» («Цыплят селенья старый вор» [7, с. 27]).

Целый ряд фрагментов второй песни выдержан поэтом в намеренно мрачном колорите. Так, из окна дворца Черномора открывается вид на пустынную снежную равнину, «угрюмые» горы, качающийся «на краю седых небес» «обнаженный лес» [7, с. 30]. Пейзаж весьма конкретен, но вместе с тем мир за стенами замка напоминает заколдованное мертвое царство. Вероятно, не случайно автор пишет: «Все мертво», «дремлют в вечной тишине» [7, с.30] (курсив наш. - В. С.). Чудесные чертоги спрятаны в горах. По наблюдению В. Я. Проппа, с горами (где иногда обитает и змей-похититель) связаны в сказке представления об «ином», «потустороннем» пространстве [8, с. 218]. Примечательно, что сказочный старичок с ноготок, борода с локоток, тоже может принести героя на «тот свет» [9, №140, с. 241-244]. Кроме того, семантика смерти, как показал В. А. Кошелев, заложена уже в самом имени персонажа, владеющего «талисманом невидимости» [1, с. 58].

«В тонах гиперболического страха» [10, с. 10] передает Пушкин и появление колдуна в спальне Людмилы. Поэт замедляет повествование, задерживает кульминацию, разворачивая перед читателями грандиозный спектакль, пышное действо. Сначала раздается шум и озаряется «мгновенным блеском тьма ночная» [7, с. 34]. Затем, «гордо выступая», проходит внушительный строй арапов. Изображению парадного шествия посвящено целых пять стихов - автор действительно дает нам возможность увидеть этот «длинный ряд», почувствовать ритм его движения:

Попарно, чинно, сколь возможно. [7, с. 34].

Не случайно Л. П. Гроссман уловил здесь отголоски театральных впечатлений писателя - «черты типичной балетной процессии» Дидло [11, с. 141]. Наконец, в опочивальне - борода и сам Черномор:

И входит с важностью за нею,

Подъяв величественно шею .

И неожиданный перелом:

Горбатый карлик из дверей. [7, с. 34]. Внезапно разряжая напряжение, Пушкин безжалостно обманывает читательские ожидания. Борода чародея оказывается значительнее самого чародея (что в дальнейшем будет сюжетно оправдано). Она вообще существует как-то обособленно, отдельно от своего хозяина:

Его-то голове обритой.

Принадлежала борода [7, с. 34] (курсив наш. - В. С.). Как и Майков, создатель «Руслана и Людмилы» травестирует, комически снижает сюжетную ситуацию, восходящую к древним брачным ритуалам. Одетый в шапку-невидимку, карла не только не скрыт от взгляда княжны, но стремится торжественно, во всем своем великолепии предстать перед ней. Однако облик Черномора здесь подчеркнуто прозаичен - горб, бритая голова, высокий колпак, в котором мы не сразу узнаем сказочную шапку. Шутливо обыгрывая традиционный мотив, поэт

порой доводит прием до крайности, до предела. «Талисман невидимости» - пусть на время - становится не просто атрибутом ряженья, игры, но заурядным ночным колпаком. Соответственно меняются, «прозаизируются» функции чудесного предмета: он делает невидимой. лысину старого колдуна. У Майкова ямщик теряет подарок Ермия в кулачном бою. Людмиле шапка-невидимка достается в гораздо более прозаическом поединке: Княжна с постели соскочила,

Седого карлу за колпак Рукою быстрой ухватила,

Дрожащий занесла кулак И в страхе завизжала так,

Что всех арапов оглушила [7, с. 34].

«Красавиц давний похититель» осмеивается Пушкиным как несостоявшийся свадебный помощник. В поэме будто перелицовывается сказочный сюжет о мужике-кулачке, укрощающем строптивую деву [12, №202, с. 77-79]. «Строптивая» княжна посрамляет «кулачка»-Черномора. Страшный волшебник превращен в смешного ничтожного карлика. Величественному явлению героя противопоставлена его позорная капитуляция:

Хотел бежать, но в бороде Запутался, упал и бьется. [7, с. 34]. По-настоящему комичны и другие сцены с участием чародея. Совершенно по-домашнему представлен он, например, в третьей песне:

. Без шапки, в утреннем халате,

Зевал сердито на кровати [7, с. 38]. «Пленительный юмористический эффект» [10, с. 11] создает описание его неудавшейся военной хитрости:

На миг исчез - и свысока Шумя летит на князя снова.

Проворный витязь отлетел,

И в снег с размаха рокового Колдун упал - да там и сел.[7, с. 61]. Окончательно же развенчивается поверженный злодей в самом финале произведения: Лишенный силы чародейства,

Был принят карла во дворец. [7, с. 85].

Лукаво улыбающийся автор посвящает ужасного Черномора в придворные шуты.

А. С. Пушкин высоко ценил талант своего предшественника («Елисей истинно смешон», -читаем в письме к А. А. Бестужеву 1823 г. [13, с. 64]). Игровая стихия бурлеска, безусловно, привлекала юного поэта. Основанный на совмещении контрастов, мир «Елисея» постоянно колеблется, двоится: Гермес оборачивается светским щеголем, жадный купец - Геркулесом, а «талисман невидимости» напоминает карнавальный наряд. Нечто подобное находим в «Руслане и Людмиле». Вторгаясь в сказочное повествование, пушкинская ирония неизменно разрушает фантастику, обнажает условность вымысла. Так, в какой-то мере благодаря В. И. Майкову начинает складываться один из важнейших

художественных принципов писателя - та множественность точек зрения, игра авторскими масками, без которой невозможно представить знаменитый роман в стихах.

ЛИТЕРАТУРА

1. Кошелев В. А. Первая книга Пушкина. Томск: Водолей, 1997. 224 с.

2. Стенник Ю. В. Пушкин и русская литература XVIII века. СПб.: Наука, 1995. 347 с.

3. Назиров Р. Г. Сказочные талисманы невидимости // Назиров Р. Г. О мифологии и литературе, или Преодоление смерти: статьи и исследования разных лет. Уфа: Уфимский полиграфкомбинат, 2010. С. 43-60.

4. Майков Л. Н. Очерки из истории русской литературы XVII и XVIII столетий. СПб.: А. С. Суворин, 1889. 434 с.

5. Майков В. И. Елисей, или Раздраженный Вакх // Русская поэзия XVIII века. М.: Художественная литература, 1972. С. 205-261.

6. Николаев Н. И. Русская литературная травестия. Вторая половина XVIII - первая половина XIX века: учеб. пособие для спецкурса. Архангельск: ПГУ, 2000. 119 с.

7. Пушкин А. С. Полное собрание сочинений: в 17 т. Т. 4. М.: Воскресенье, 1994. 514 с.

8. Пропп В. Я. Исторические корни волшебной сказки. Л.: изд-во ЛГУ, 1986. 364 с.

9. Народные русские сказки А. Н. Афанасьева: в 3 т. Т. 1. М.: Наука, 1984. 511 с.

10. Назиров Р. Г. Юмор Пушкина // Мат-лы научнопрактической конференции «Пушкин и современность», проводившейся в БашГУ в мае 1999 года. Уфа: РИЦ Баш-ГУ, 1999. С. 8-14.

11. Гроссман Л. П. Пушкин в театральных креслах. Картины русской сцены 1817-1820 годов. СПб.: Азбука-классика, 2005. 400 с.

12. Народные русские сказки А. Н. Афанасьева: в 3 т. Т. 2. М.: Наука, 1985. 463 с.

13. Пушкин А. С. Полное собрание сочинений: в 17 т. Т. 13. М.: Воскресенье, 1996. 684 с.

Поступила в редакцию 26.10.2010 г.

i Надоели баннеры? Вы всегда можете отключить рекламу.