Научная статья на тему 'Лингвистический быт Москвы 1920-х годов и искусство речевого портрета в мемуарном очерке А. А. Реформатского'

Лингвистический быт Москвы 1920-х годов и искусство речевого портрета в мемуарном очерке А. А. Реформатского Текст научной статьи по специальности «Языкознание и литературоведение»

CC BY-NC-ND
95
13
i Надоели баннеры? Вы всегда можете отключить рекламу.
Ключевые слова
ФИЛОЛОГИЧЕСКАЯ ПОДГОТОВКА СТУДЕНТОВ-ЛИНГВИСТОВ / МЕЖДИСЦИПЛИНАРНЫЕ СВЯЗИ В РАЗВИТИИ МОСКОВСКОЙ ЛИНГВИСТИКИ 1920-Х ГОДОВ / ДОСТОВЕРНОСТЬ ПЕРЕДАЧИ ПРЯМОЙ РЕЧИ В МЕМУАРАХ / PHILOLOGIC TRAINING OF FUTURE LINGUISTS AT THE MOSCOW UNIVERSITY IN THE 1920S / INTERDISCIPLINARY TIES IN THE DEVELOPMENT OF MOSCOW LINGUISTICS IN THE 1920S / DIRECT SPEECH IN MEMOIR TEXTS / NIKOLAJ PIKSANOV IN THE SOVIET ACADEMIC LIFE

Аннотация научной статьи по языкознанию и литературоведению, автор научной работы — Гиндин Сергей Иосифович

Характеризуется значение мемуарного очерка А.А. Реформатского для изучения становления первого послереволюционного поколения московских лингвистов. Показано своеобразие этих мемуаров как лингвистического документирования речевой манеры автора и героя воспоминаний.

i Надоели баннеры? Вы всегда можете отключить рекламу.
iНе можете найти то, что вам нужно? Попробуйте сервис подбора литературы.
i Надоели баннеры? Вы всегда можете отключить рекламу.

The everyday life of linguistic Moscow in the early 1920s and theart of speech portrait in the memoirs by Aleksandr Reformatskij

An attempt to characterize how the essay by A. Reformatskij may help us to understand the growth of the first post-revolutionary generation of linguists in Moscow. The author also tries to show the meaning of this essay as a source for documentation of language behaviour both of Orlov and Reformatskij.

Текст научной работы на тему «Лингвистический быт Москвы 1920-х годов и искусство речевого портрета в мемуарном очерке А. А. Реформатского»

С.И. Гиндин

Лингвистический быт Москвы 1920-х годов и искусство речевого портрета в мемуарном очерке А.А. Реформатского

Характеризуется значение мемуарного очерка А.А. Реформатского для изучения становления первого послереволюционного поколения московских лингвистов. Показано своеобразие этих мемуаров как лингвистического документирования речевой манеры автора и героя воспоминаний.

Ключевые слова: филологическая подготовка студентов-лингвистов; междисциплинарные связи в развитии московской лингвистики 1920-х годов; достоверность передачи прямой речи в мемуарах.

В контексте истории московской лингвистики имя историка древнерусской литературы Александра Сергеевича Орлова до сих пор всплывало лишь в связи с приписываемым ему обозначением «ушаковские мальчики». Теми, кого он так назвал, ироническая формула была воспринята как знак отличия и предмет гордости1, а для последующих поколений превратилась чуть ли не в историко-научный термин.

Одно это обстоятельство должно было бы побудить историков нашей науки увидеть в А.С. Орлове не просто меткого острослова, но и по крайней мере заинтересованного наблюдателя деятельности молодых московских лингвистов, группировавшихся в конце 1920-е и 1930-е годы вокруг Д.Н. Ушакова. Публикуемый в этом номере мемуарный очерк А.А. Реформатского свидетельствует, что А.С. Орлов был для этого лингвистического поколения в определенной степени учителем, причем в обоих смыслах этого слова: и как преподаватель, и как ученый.

Прежде, чем стать академиком, переехав в 1931 г. в Ленинград, и сосредоточиться на научной и организаторской работе, А.С. Орлов больше 20 лет преподавал на кафедре истории русской литературы в Московском университете. Но даже историографы этой кафедры его характеризуют исключительно как исследователя, одного из первооткрывателей художественной специфики русской средневековой словесности.2

© Гиндин С.И., 2015

В очерке А.А. Реформатского Орлов показан прежде всего как преподаватель, притом увиденный именно глазами студента и в годы, может быть, самые трудные для филологического образования в Московском университете. Мы узнаем о некоторых методических приемах Орлова, стиле его общения со студентами, колоритных деталях скудного быта начала 1920-х годов, о том, какую фундаментальную филологическую подготовку получали будущие зачинатели Московской фонологической школы и лингвистического структурализма.

Рассказывает Реформатский и об относящихся уже к середине десятилетия научных выступлениях Орлова. Для истории языкознания в его рассказе примечательны два момента. Во-первых, учреждения, где мемуарист слушал своего недавнего преподавателя: Общество любителей российской словесности и особенно Государственная академия художественных наук. Молодые московские языковеды не замыкались в своей узкой специальности, но активно включались в созидание нового междисциплинарного гуманитарного знания.3

Во-вторых, Александр Александрович подчеркивает умение Орлова вскрыть «особую поэтику» летописи. Такое умение немыслимо без систематического внимания к словесной ткани текста. Не будет слишком смелым предположить, что и в своей педагогической работе Орлов не только формировал историко-литературный кругозор студентов, но и пробуждал в них живое чувство русского слова, лингвистическое чутье.

Таким образом, публикуемые воспоминания выводят А.С. Орлова из рамок одной лишь историко-литературной науки и заставляют нас присмотреться к его роли в научном становлении первого пореволюционного поколения московских языковедов. А сообщаемые Реформатским подробности и ранее неизвестные факты об участии Орлова в орфографических баталиях середины 1930-х годов дают право и на постановку вопроса о собственных взглядах ученого на проблемы современной русской речи. Такая постановка будет тем более оправданна, что А.С. Орлов успел опубликовать некоторые наблюдения над речевой практикой своих современников.4

Однако своеобразие, значение и - смело сказать - озорное очарование мемуарного очерка Реформатского далеко не исчерпываются его фактической стороной, его источниковедческой ценностью. Перед нами удивительный образец речевого искусства мемуариста, фактически — двойной речевой портрет двух замечательных мастеров русского слова: того, о ком вспоминают, и того, кто вспоминает.

Из-за запоздалой публикации воспоминания Реформатского вынужденно будут восприниматься читателем на фоне созданных

Лингвистический быт Москвы 1920-х годов и искусство речевого портрета... 149

почти на 20 лет позже воспоминаний об Орлове Д.С. Лихачева.5 Сравнение с этим глубоко человечным и значительно более подробным мемуарным портретом могло бы оказаться невыгодным для краткого очерка Реформатского. Но читатель легко убедится, что два написанных в совершенно разной манере портрета прекрасно дополняют и подтверждают друг друга.

И дело тут не только в том, что Лихачева судьба близко свела с Орловым как раз тогда, когда общение Реформатского со своим учителем стало эпизодическим. Мемуары Реформатского зримо передают то, с чем Лихачев тоже столкнулся вплотную, но о чем смог только кратко сообщить: неповторимо оригинальную устную речь Орлова, своеобразие его стиля общения.

Д.С. Лихачев вспоминал: «... в пору своего пребывания в Академии он был «великий ругатель». Особенно любил он стать на площадке второго этажа Пушкинского Дома так, что его было слышно всюду <...>, и балагурить, давая острые характеристики всем 'старшим'». Ни одной из этих характеристик Лихачев не привел, поскольку «при всей своей меткости они были несправедливы и иногда очень оскорбительны.6

Реформатский не только сохранил для нас одну из этих характеристик «старших», относящуюся к тому же «академическому» периоду, про который вспоминает Лихачев7, но он запечатлел для нас ту почву, на которой произрастали эти «цветочки»: крепкую, сочную устную речь своего учителя. Сделать это ему было тем легче, что он познакомился с Орловым на 15 лет раньше, и не в академических учреждениях, а в холодных аудиториях и в разваленном жилище в Москве 1920 года, и сложившийся там стиль общения сохранился между учителем и учеником до конца.

Но к передаче устной речи в мемуарах издавна существует стойкое предубеждение: разве можно в течение стольких лет помнить слова другого человека? Как Реформатский выходит из этого принципиального для мемуарного жанра затруднения? Во-первых, все приводимые им реплики Орлова сравнительно коротки, что должно было благоприятствовать запоминанию. Во-вторых, у всех таких реплик характерное для устной речи синтаксическое построение. В-третьих, в них присутствуют типичные для разговора способы номинации: грубоватые уменьшительные формы семейных имен, слова типа аспиды и др. Все эти черты делают воспроизводимую речь Орлова живой и достоверной. Что помогало тут Реформатскому: ухо лингвиста или чутье художника (напомним, в 20-е годы он пробовал себя в художественной прозе8), — в конце концов не так уж и важно: речь героя воссоздана, а победителей не судят.

Те, кто помнят устную речь самого Реформатского или знают о ней из исследований9 и воспоминаний, без труда увидят в ней определенное сходство с речью его учителя. Было ли то результатом сознательной (поначалу) ориентации или просто следствием типологического сходства, судить преждевременно (а то и вовсе невозможно). Пока же обратим внимание на то, с какой полнотой и свободой запечатлелась в слоге воспоминаний личность самого Реформатского. Это безусловно полноценная письменная речь, но до чего же органично сочетаются в ней самые разные регистры и ресурсы русского языка, от площадного слова до научной терминологии! Думается, тут есть над чем потрудиться будущим исследователям...

Примечания

1 См.: Винокур Г.О. Жизненный путь Д.Н. Ушакова // Известия Российской Академии наук. Серия лит. и языка. 1992. Т. 51. № 3. С. 69-70.

2 Смирнов А.А. Кафедра истории русской литературы // Филологический факультет Московского университета: Очерки истории. 3-е изд., испр. и доп. М.: Изд. Моск. ун-та, 2007. С. 49-50.

3 Связь с ГАХН Винокура хорошо известна. В отношении Реформатского см.: Иванова Е.А. Научный и институциональный контекст формирования лингво-семиотических взглядов А.А. Реформатского // Известия Российской Академии наук. Серия лит. и языка. 2011. Т. 70. № 3.

4 См. в частности: Орлов А.С. Академик А.Н. Крылов — знаток и любитель русской речи // Вестник АН СССР. 1946. № 1.

5 Лихачев Д. С. Академик Александр Сергеевич Орлов и Варвара Павловна Адриа-нова-Перетц.: Страницы воспоминаний. Изд. 2-е // Лихачев Д.С. Прошлое — будущему: Статьи и очерки Л.: Наука, 1985.

6 Там же. С. 409-410.

7 Это орловская характеристика Н.К. Пиксанова. Не подвергая сомнению его научные заслуги, укажем все же, что она находит определенные аналоги и подкрепления в свидетельствах современников и в архивных документах. Ср. письмо Г.О. Винокура Р.О. Якобсону от 18 октября 1925 г. // Новое литературное обозрение. 1996. № 1. С. 93. Пиксанов Н.К. Выступление в ИМЛИ им. А.М. Горького на защите диссертации М.М. Бахтиным 15 ноября 1946 г. // Паньков Н.А. Вопросы биографии и научного творчества. М.М. Бахтина. М.: Изд. Москв. ун-та, 2010. С. 199-202.

8 Образцы этой прозы в 2015 г. опубликует журнал «Наше наследие».

9 См.: Опыт исследования языковой личности А.А. Реформатского // Язык и личность. М.: Наука, 1989, особенно главы об устной речи Е.В. Красильниковой и о домашнем общении М.А. Реформатской.

i Надоели баннеры? Вы всегда можете отключить рекламу.