Научная статья на тему 'О семантике пространственно-временной символики в творчестве Вяч. Иванова'

О семантике пространственно-временной символики в творчестве Вяч. Иванова Текст научной статьи по специальности «Языкознание и литературоведение»

CC BY
120
37
i Надоели баннеры? Вы всегда можете отключить рекламу.
Ключевые слова
СИМВОЛИКА КРЕСТА / МОТИВ СЕЯНИЯ / ПРОСТРАНСТВО / SPACE / ВРЕМЯ / TIME / БИБЛЕЙСКИЙ МОТИВ / BIBLICAL MOTIVE / SYMBOL OF THE "CROSS" / THE THEME OF "SOWING"

Аннотация научной статьи по языкознанию и литературоведению, автор научной работы — Пороль Ольга Анатольевна

Автор статьи рассматривает пространственно-временную символику в творчестве Вяч. Иванова в библейском аспекте. Анализ поэтических текстов проведен в семантическом аспекте с применением метода текстовых параллелей.

i Надоели баннеры? Вы всегда можете отключить рекламу.
iНе можете найти то, что вам нужно? Попробуйте сервис подбора литературы.
i Надоели баннеры? Вы всегда можете отключить рекламу.

About semantics of existential symbolics in creativity of Vyach. Ivanov

The author of article in bible aspect considers existential symbolics in creativity of Vyach. Ivanov. The analysis of poetic texts is carried out in semantic aspect with application of a method of text parallels.

Текст научной работы на тему «О семантике пространственно-временной символики в творчестве Вяч. Иванова»

О СЕМАНТИКЕ ПРОСТРАНСТВЕННО-ВРЕМЕННОЙ СИМВОЛИКИ В ТВОРЧЕСТВЕ ВЯЧ. ИВАНОВА

О.А. Пороль

Кафедра русской филологии и методики преподавания русского языка Оренбургский государственный университет пр. Победы, 13, Оренбург, Россия, 460018

Автор статьи рассматривает пространственно-временную символику в творчестве Вяч. Иванова в библейском аспекте. Анализ поэтических текстов проведен в семантическом аспекте с применением метода текстовых параллелей.

Ключевые слова: символика «креста», мотив «сеяния», пространство, время, библейский мотив.

Античный контекст в творчестве Вяч. Иванова изучался многими русскими и зарубежными исследователями (С.С. Аверинцев, О. Дешарт, Н.М. Сенгал (Рудник), М. Цимборска-Лебода и др.). Данный вопрос в исследованиях авторов тради-ционен, потому что насыщенность античными мифами и их разнообразие закономерно для русского символизма, стремящегося к поиску универсальных способов художественного обобщения.

Многие литературоведы (С.С. Аверинцев, Е.В. Глухова, О. Дешарт, Л.А. Ко-лобаева, О.Т. Ермишин и др.), осознавшие доминирующее влияние античности на творчество Вяч. Иванова, сделали интересные и содержательные наблюдения о создании поэтом индивидуального мифа, в котором сложно переплелись как христианская традиция, так и древнегреческий культ Диониса-Загрея и гностическая философия. В этом аспекте для нас интересно и важно наблюдение Л.А. Колоба-евой, утверждающей, что Вяч. Иванов ориентировался преимущественно не на античный миф, а на национальный, русский, литературный. Рассуждая о соотношении античности и христианства в творчестве Вяч. Иванова, исследователь утверждает, что «сопоставление — Дионис и Христос — для Иванова не просто „соединение" и тождество, но великая антиномия, через испытание загадкой которой должно пройти обновляющееся, современное осознание их смыслов» [1. С. 98].

Не игнорируя явной доминирующей темы в творчестве поэта и стараясь проникнуть в его тайну о соотношении поздней античной и христианской культуры, рассмотрим библейский пласт в мировоззрении автора, переосмыслим генезис и семантику некоторых устойчивых образов и мотивов в его творчестве.

Библейские элементы в творчестве поэта отличаются достаточной частотностью. Тема Христа — одна из ведущих на протяжении всего творчестве поэта. «В последнем классе гимназии Вяч. Иванов пишет поэму „Иисус", выражая свою любовь к Его совершенной личности. Позже написанная книга „Кормчие звезды" — покаяние-исповедь в нарушениях и грехах и, одновременно, провозгла-шение-исповеданье обретаемой и обретенной веры» [2. С. 42]. В статье «Заветы символизма» Вяч. Иванов выдвинул тезис о том, что символизм — искусство, позволяющее «осознать связь и смысл существующего не только в сфере земного эмпирического сознания, но и в сферах иных. Так, истинное символическое ис-

кусство прикасается к области религии, поскольку религия есть, прежде всего, чувствование связи всего сущего и смысла всяческой жизни» [3. С. 537].

Рассмотрение онтологических глубин (чувствование связи всего сущего и смысла всяческой жизни) в творчестве Вяч. Иванова — задача сложная, пожалуй, она сродни специфике стиля поэта, чуткого к внутренней исторической «памяти» языка (выражение С.С. Аверинцева) [4. С. 5].

Классификацию символа в творчестве поэта развернуто представил М.Ю. Стояновский [5]. Автор настоящей статьи ставит перед собой более скромную цель: рассмотреть на конкретном примере «семантики пространственно-временной символики креста» и «мотива сеяния» в творчестве Вяч. Иванова связь его с библейской традицией. С этой точки зрения предоставляется возможность изучить семантику символа и его связь с русской традицией.

Известно, что в мифопоэтических и религиозных системах один из наиболее распространенных символов — крест. С точки зрения пространственно-временной важно, что крест подчеркивает идею центра и основных направлений, ведущих от центра (изнутри вовне), является высшей ценностью системы, иерархизирует и сакрализует все пространство, определяя в нем линии и направления связей и зависимостей [6. C. 12].

В творчестве Вяч. Иванова символика креста, сам образ Христа занимают центральное место. В статье «Две стихии в современном символизме» Вяч. Иванов, рассуждая о символе, говорит и о неоднозначном содержании символа креста: «Символ есть знак, или ознаменование. То, что он означает, или знаменует, не есть какая-либо определенная идея. Нельзя сказать, что змея, как символ, значит только „мудрость", а крест, как символ, только: „жертва искупительного страдания"» [7. С. 536].

Приведем примеры семантическго диапазона символики креста в поэтической концепции Вяч. Иванова.

Тема Голгофы — одна из центральных в творчестве поэта (1):

Воспоминаний злых и поздних сожалений, / Надменной юности беспечных преступлений, / Мой тяжкий крест влача, — то был мой горький сон, — / Язвим раскаяньем и сердцем сокрушен, / Тропой обрывистой наверх Голгофы новой / Я шел («Незримый крест») [2. Т. 1. С. 572]; В душе — Голгофа и могила, / И спор, и смута, и вопрос... («Суд огня») [2. Т. 2. С. 245].

Земная жизнь как несение креста, восприятие земного пространства как заточения:

Незримая! Не ты ли дышишь мной, / И купою цветет благоуханной / Бесплодный крест моей тюрьмы земной? («CRUX FLORIDA») [2. Т. 2. С. 493].

Крест как пространство:

Ширококрылый крест открыл тебе объятья! Ты улыбаешься, ты вечно впереди, — / И ты же розою цветешь в моей груди... («ROSA IN CRUCE») [2. Т. 2. С. 493]; Ток стрелкой неуклонной / Вселенский крест в небесный вписан круг... / О крест пространств! Разлуки крест! Ветров / На том кресте живая роза дышит / И, сея душ посев, волну костров / Средь плача тризн во все концы колышет. / И мир цветет разлукою Креста... («Роза ветров») [Т. 2. С. 494].

В стихотворении В. Иванова «Тебе благодарим» крест представлен в сознании поэта как символ безмерного простирающегося пространства, «четвероко-нечной силы»: «Благодарим / За то, что Жизнь из чаши неисчерпной / Пьет Твой Потир; / За то, что Ночь во все концы пронзают / Лучи Креста»; это, несомненно, восходит к пониманию Креста в славяно-русской традиции: «Твоя высота, живо-носне Кресте, воздушного князя бьет, глубина всея бездны закалает змия, широту паки воображает, низлагая мирскаго князя крепостию Твоею» [8. С. 182].

Тема благодарения звучит как принятие мира целиком со всеми его радостями и скорбями. Язык текста стихотворения, как и всех произведений В. Иванова глубоко символичен во временном плане, в нем соединяется смысл настоящего проживания человека и историческая вневременная действительность: «Благодарим / За боль любви, за плач благодаренья, / За ночь потерь, / За первый крик, и смертный оцт боренья, / И смерти дверь». И если первые три строчки вполне понятны, то последние две нуждаются в некотором комментарии.

«Смертный оцт боренья» — выражение, означающие смертельные муки Христа на кресте. Под оцетом подразумевается напиток, приготовлявшийся из воды, уксуса и яиц. Оцет был поднесен к воспаленным, умирающим устам Спасителя, после громко произнесенного: «Жажду!»

В строфе: «Зане прибой мятежный умирает / У кротких ног, — / Зане из бездн Страданье прозирает, / Что с нами Бог» «прибой мятежный» метафорически означает человеческую душу, одержимую страстями. Употребление выражения в таком семантическом контексте достаточно частотно в славяно-русской традиции. «Мятежный» прибой номинативно относят к морской теме. Однако «морская» ситуация в этом контексте совсем иной природы. Например, в гимнографическом тексте встречаем: «Видя житейское море, волнуемое бурею напастей (искушений и бед), пристаю к Твоей тихой пристани и молю Тебя: Изведи от погибели жизнь мою» [9. С. 142]. В 87-м псалме, где повествуется о предсмертных борениях Иисуса Христа, Его страданиях и смерти вновь звучит «морская» тема: «На мне утвердися ярость твоя, и вся волны твоя навел еси на мя». В этом контексте семантическое значение слова «волны» означает искушения, которые Господь претерпел на кресте. Словосочетание «Кроткие ноги» в поэтическом тексте В. Иванова также характерно для Христа. Согласно евангельскому сюжету Мария Магдалина взяла алавастровую вазу индийского драгоценного нардового мира и полила миром голову и ноги Спасителя, а затем вытерла Его ноги длинными своими распущенными волосами.

Строчки: «Зане из бездн Страданье прозирает, / Что с нами Бог» могут быть прокомментированы многими библейскими текстовыми параллелями. Однако предельно семантически близка фраза из 90-го псалма Псалтири: «Воззовет ко мне и услышу его, с ним Я (Бог) в скорби» [10. С. 351].

В стихотворении «Миры возможного», написанном дантовскими терцинами, посвященном «памяти погибшего» молодого ученого, который неожиданно убил другого человека и себя, звучит тема креста-распятия за ближнего. Принятие

боли за содеянное другим человеком невольно заставляет автора подняться до величия Христа, принявшего распятие за всех:

Его колени, кровь лия, слабели; / Он был паденья жертва роковая; / Сомкнуты, новых бездн глаза не зрели. / Я ж, за него крушась и изнывая, / Летел к нему, столь жалостью влекомый, / Как бы страдала плоть моя живая. / И были мне таинственно знакомы / Сей лик, и плащ, и ратный сряд Дамаска... / Томился он — и я пил оцт истомы («Миры возможного») [2. Т. 1. С. 668].

Крест как ощущения выбора, распутья:

Русь! <...> Зато, что ты стоишь, немея, / У перепутного креста, / Ни Зверя скиптр подъять не смея, / Ни иго легкое Христа («Месть мечная») [2. Т. 2. С. 251].

Понимание смысла бытия в творчестве Вяч. Иванова неизбежно связано с символикой креста как принадлежности кругового пространства. Так, строчка из стихотворения «Роза ветров»: «Вселенский крест в небесный вписан круг...» восходит к известному изображению «египетского иероглифа» (выражение Вяч. Иванова): «Так! «Жизнь» вещал, власть круга дивно слив / Со властью двух крестных черт победной, / Египетский святой иероглиф» («Врата») [2. Т. 1. С. 661].

В творчестве Вяч. Иванова крест часто выступает как солярный знак, т.е. с семантикой «солнца», что довольно устойчиво связано (как нами отмечалось неоднократно) и со славяно-русской традицией, в которой солнце — известный и давний символ вечности. В стихотворении Вяч. Иванова «Солнце» оно символизирует Творца во всем действующего и все в себе заключающего: «Спит губительно в корнях омега / Солнце. / Альфа мира, сеть в ночь твоя услада, / О свершительная мощь, Омега — / Солнце!» [2. Т. 2. С. 231—232].

Употребление букв греческого алфавита — альфы и омеги — указание на замкнутость начал и концов в Божественном круге вечности. В Апокалипсисе встречается следующая фраза: «Я есмь Альфа и Омега, начало и конец, говорит Господь, Который есть и был и грядет, Вседержитель» (Апок. 1, 8). Солнце в стихотворении Вяч. Иванова символизирует Христа, что можно наблюдать в гимнографиче-ском славяно-русском тексте тропаря Рождества Христова: «Рождество Твое, Христе Боже наш, возсия мирови свет разума, в нем бо звездам служащии звездою учахуся Тебе кланитися, Солнцу правды, и Тебе ведети с высоты Востока. Господи, слава Тебе!» [13. С. 291]. Например, строчка: «Как ослепительно в обличье снега / Солнце!» восходит к известному библейскому событию Преображения Господня, изложенному в Евангелии от Марка: «Одежды Его сделались блистающими, весьма белыми, как снег» (Мар. 2, 15).

Иногда символика круга в поэтической концепции Вяч. Иванова перекликается с попыткой осознать прошлое, которое представляется в сознании поэта «недвижным»: «Недвижное ждет нас уныло; И, круг завершая плавучий, / Мы снова, — где встанет, что было, / Причалим под ивой плакучей» («Воззревшие») [2. Т. 1. С. 748].

Другим частотным мотивом пространственно-временной символики в творчестве Вяч. Иванова является мотив сеяния. Установить генезис мотива сеяния

(семени), жатвы в творчестве Вяч. Иванова достаточно сложно. Отчасти он восходит к тексту Библии и отличается в творчестве поэта достаточной частотностью. Это известная притча о сеятеле, встречающаяся в Евангелии от Матфея (13, 1—23), Марка (4, 1—20), Луки (8, 4—15), где под сеятелем символически подразумевается тот, кто сеет (проповедует) слово Божье. В другом случае посев в творчестве поэта уподобляется мужскому семени. Семантически мотив близок к разрешению вопроса вечной дихотомии: жизни и смерти, темы возрождения тварного (земного) мира: «Но Небом был зачат / Наш темный род — Титанов падших племя. / И Солнца семя, / Прозябнув в нас, осветит / Твой лик, о Мать!.. Ах, если Свет, что светит, / В себе распят,— / Пусть Дух распнет нас, кем твой свет зачат!» («Темь») [2. Т. 1. С. 741]; «Дабы в душе чужой, как в нови, / Живую врезав борозду, / Из ясных звезд моей Любови / Посеять семенем — звезду» («Подстерегателю») [2. Т. 2. С. 340]; «Ты — родилась; а я в ночи, согретой / Зачатьем недр глухих, — / Я умер, семя нивы колыбельной, / Душой в себе раздельной, / С собою влачащей гроб того же тела, / Откуда отлетела / Желаний мощь» («Канцона I») [2. Т. 2. С. 397]; «Кто в тленье сеет, в тленьи тот и в смраде / Прозябнуть должен ...» («Феофил и Мария») [2. Т. 2. С. 520]; «Великий день священного покоя / Родимых нив, созревших для серпа!» («Тихая жатва») [2. Т. 4. С. 55].

В стихотворении «Последний знак, и будут два — одно...» мотив сева (сеяния) остается ведущим. Этот поэтический текст интересен тем, что в нем сфокусированы все библейские сюжеты, встречающиеся в творчестве поэта: Брак в Кане Галилейской, Голгофа, притча о сеятеле, сюжет Воскресения.

Приведем текст стихотворения полностью.

Последний знак, и будут два — одно: Зане двоим, кто на одной постели Вкушали нег Господнее вино И смертный оцт, в неразлученном теле Свершиться и воскреснуть суждено, — Коль не вотще Мария умолила Спасителя прославить древний брак! И, щедрая, свой сев, отдаст могила, Зане объять не может света мрак, И семя нив Посеявшему мило.

(«Последний знак, и будут два — одно...») [2. Т. 2. С. 444].

Первые три строчки стихотворения, отличающиеся кажущейся эротичностью, имеют текстовые параллели, во-первых, в библейском тексте, во-вторых, они отличаются известной автобиографичностью.

Строчка: «Последний знак, и будут два — одно» восходит к известным библейским изречениям: «... и будут два одною плотью, так что они уже не двое, но одна плоть» (Матф. 19, 4—6). Иными словами, два человека должны быть как один — по мыслям, чувствам, намерениям, действиям; они должны быть одним существом, одной душой.

Выражение «Зане двоим, кто на одной постели / Вкушали нег Господнее вино / И смертный оцт, в неразлученном теле / Свершиться и воскреснуть сужде-

но...», пожалуй, можно отнести к известному биографическому факту из жизни поэта, на который указала О. Дешарт, описывая кончину жены Вяч. Иванова: «Пришел священник с дарами. Умирающую соборовали. В.И. увидел, как выступила алая капля причастного вина на ее помертвелые губы. Он обнял жену, в последний раз поцеловал милый рот и выпил священную каплю» [ 2. С. 120].

Рассмотрение библейского мотива семени позволило сделать следующие выводы о семантике слова семя в поэтической концепции Вяч. Иванова:

— прозябать (от цксл. «прозябати» — прорастать), возрождаться способно то, что имеет в себе Свет и Дух;

— прорастание к истине (Свету) возможно лишь через распятие, жертвенную любовь;

— сеяние семени символизирует начало новой жизни, возрождение души от земной косности;

— человек — семя. Начало жизни (колыбель) и смерть как необходимые составляющие бытия, их схожесть и закономерность, символика начала и конца;

— жизнь и любовь способны продолжаться в иной надмирной реальности;

— мотив семени как начало творения, создания нового мира (мира инобытия), несущего отголоски прежней земной жизни.

В статье «Два лада русской души» поэт по-библейски объясняет смысл существования бытия: «Семя, умершее в темных глыбах, должно воскреснуть. Во Христе умираем, Духом Святым воскресаем. Отсюда это новозаветное чаяние мгновенного чудесного восстания в Духе, когда исполнится година страстной смерти и погребения в земле. Оттого (характерный признак нашей религиозности!) в одной России Светлое Воскресение есть, поистине, праздников праздник и торжество из торжеств» [11. С. 352].

Таким образом, мотив сеяния — один из центральных мотивов в поэтике Вяч. Иванова. Семантика сеяния (семени) часто связана со Христом («Солнца семя, / Прозябнув в нас, осветит»), возрождением в новой жизни, «прорастанием» из одной реальности бытия в другую.

«Труднейшее постижение для русской интеллигенции есть ясное уразумение идеи Церкви», — сказал Вяч. Иванов в своей речи на торжественном заседании Религиозно-Философского Общества, посвященном памяти Вл. Соловьёва [2. С. 36]. Думается, эти слова Вяч. Иванова можно отнести ко всей его мировоззренческой концепции. Развивая и отчасти корректируя учение Ницше о «дионисийстве» как о религии бога, неизменно гибнущего и неизменно возрождающегося, Вяч. Иванов увидел в Дионисе страдающего Бога, тем самым увидев в дионисийстве множество общих и одновременно разных с христианством черт. В дионисийской религии Дионис умирает и воскресает, оставаясь все же частью природы. О.Т. Ер-мишин утверждает, что «Иванов в изучении дионисийства прошел путь от эстетического восприятия, определяемого влиянием Ницше, к выводам о «новозаветной» направленности дионисийской религии» [12. С. 525].

Можно утверждать, что обращение к античности при описании библейских тем в творчестве поэта часто приобретало стилистический оттенок, как и исполь-

зование сложных слов, соответствующих греческим сложным словам или сходных с ними неологизмов. Поэтические тексты Вяч. Иванова, центральная тема которых — описание сакрального локуса, часто отражают знание славяно-русских молитв, текстов Библии и глубокое знание церковнославянского языка. Можно предположить, что обращение поэта к античным образам и гностической философии при переосмыслении знакомых с детства библейских образов и символов было попыткой решения личного вопроса о вере.

ПРИМЕЧАНИЕ

(1) Цит. по: [2].

ЛИТЕРАТУРА

[1] Колобаева Л.А. Полифункциональность неомифологизма в творчестве символистов // Античность и культура Серебряного века: К 85-летию А.А. Тахо-Годи. — М.: Наука, 2010. — С. 98.

[2] Дешарт О. Введение // Иванов Вяч. Собр. соч.: в 4 т. — Брюссель, 1979.

[3] Заветы символизма // Иванов Вяч. Собр. соч.: в 4 т. — Брюссель, 1979. — Т. 2. — С. 537.

[4] Аверинцев С.С. Вячеслав Иванов: Вступительная статья // Иванов Вяч. Стихотворения и поэмы С.С. Аверинцева. — Л., 1978. — С. 5.

[5] Стояновский М.Ю. Символ у Вяч. Иванова: Традиция и специфика: Автореф. дисс. ... канд. филол. наук. — М., 1996.

[6] Топоров В.Н. Крест // Мифы народов мира. Энциклопедия: в 2-х т. — М.: Сов. энциклопедия, 1991. — Т. 2 — С. 12.

[7] Иванов Вяч. Две стихии в современном символизме // Иванов Вяч. Собр. соч.: в 4 т. — Брюссель, 1979. — Т. 2. — С. 536.

[8] Молитвослов. — Киев: Типография Киево-Печерской Лавры, 1907. — C. 182.

[9] Православный молитвослов и Псалтирь. — М.: Даниловский благовестник, 1997.

[10] Псалтирь в Святоотеческом изъяснении. — Свято-Успенская Почаевская Лавра, 2006.

[11] Иванов Вяч. Два лада русской души // Иванов Вяч. Собр. соч.: в 4 т. — Брюссель, 1979. — Т. 3. — С. 352.

[12] Ермишин О.Т. От культуры Серебряного века к философии русской эмиграции (Античный миф и христианское мировоззрение) // Античность и культура Серебряного века: К 85-летию А.А. Тахо-Годи. — М.: Наука, 2010. — С. 98.

REFERENCES

[1] Kolobayeva L.A. Polifunktsionalnost neomifologizma v tvorchestve simvolistov // Antichnost i kultura Serebryanogo veka: K 85-letiyu A.A. Takho-Godi. — M.: Nauka, 2010. — S. 98.

[2] Deshart O. Vvedeniye // Ivanov Vyach. Sobr. soch.: v 4 t. — Bryussel, 1979.

[3] Zavety simvolizma // Ivanov Vyach. Sobr. soch.: v 4 t. — Bryussel, 1979. — T. 2. — S. 537.

[4] Averintsev S.S. Vyacheslav Ivanov: Vstupitelnaya statya // Ivanov Vyach. Stikhotvoreniya i poe-my S.S. Averintseva. — L., 1978. — S. 5.

[5] Stoyanovskiy M.Yu. Simvol u Vyach. Ivanova: Traditsiya i spetsifika: Avtoref. diss. kand. filol. nauk: spets. 10.01.01. — M., 1996.

[6] Toporov V.N. Krest // Mify narodov mira. Entsiklopediya: v 2-kh t. — M.: Sov. entsiklopediya, 1991. — T. 2 — S. 12.

[7] Ivanov Vyach. Dve stikhii v sovremennom simvolizme // Ivanov Vyach. Sobr. soch.: v 4 t. — Bryussel, 1979. — T. 2. — S. 536.

[8] Molitvoslov. — Kiyev: Tipografiya Kiyevo-Pecherskoy Lavry, 1907. — C. 182

[9] Pravoslavnyy molitvoslov i Psaltir. — M.: Danilovskiy blagovestnik, 1997.

[10] Psaltir v Svyatootecheskom izyasnenii. — Svyato-Uspenskaya Pochayevskaya Lavra, 2006.

[11] Ivanov Vyach. Dva lada russkoy dushi // Ivanov Vyach. Sobr. soch.: v 4 t. — Bryussel, 1979. — T. 3. — S. 352.

[12] Yermishin O.T. Ot kultury Serebryanogo veka k filosofii russkoy emigratsii (Antichnyy mif i khristianskoye mirovozzreniye) // Antichnost i kultura Serebryanogo veka: K 85-letiyu A.A. Takho-Godi. — M.: Nauka, 2010. — S. 98.

ABOUT SEMANTICS OF EXISTENTIAL SYMBOLICS IN CREATIVITY OF VYACH. IVANOV

O.A. Porol

Russian philology and methods of Russian language teaching of Department Orenburg State University Pobedy ave., 13;Orenburg, Russia, 460018

The author of article in bible aspect considers existential symbolics in creativity of Vyach. Ivanov. The analysis of poetic texts is carried out in semantic aspect with application of a method of text parallels. Key words: symbol of the "cross", the theme of "sowing", space, time, the biblical motive.

i Надоели баннеры? Вы всегда можете отключить рекламу.