Научная статья на тему '". . . мы сами свой Таноб. . . " (Поэма-антиутапия М. А. Волошина)'

". . . мы сами свой Таноб. . . " (Поэма-антиутапия М. А. Волошина) Текст научной статьи по специальности «Философия, этика, религиоведение»

CC BY
378
61
i Надоели баннеры? Вы всегда можете отключить рекламу.

Аннотация научной статьи по философии, этике, религиоведению, автор научной работы — Пинаев С. М.

В статье рассматривается эстетическая природа поэмы М. Волошина "Таноб" как антиутопии, раскрывается ее философский смысл в контексте исторической концепции поэта.

i Надоели баннеры? Вы всегда можете отключить рекламу.
iНе можете найти то, что вам нужно? Попробуйте сервис подбора литературы.
i Надоели баннеры? Вы всегда можете отключить рекламу.

"...WE ARETANOB OURSELVES..." (THE POEM-ANTIUTOPIA OF

The article studies aesthetic nature of M. Voloshin's poem "Tanob" as antiutopia, examines its philosophical sense in the context of poet's historical conception.

Текст научной работы на тему «". . . мы сами свой Таноб. . . " (Поэма-антиутапия М. А. Волошина)»

"...МЫ САМИ СВОЙ ТАНОБ...”

(Поэма-антиутапия М.А. Волошина)

С.М. ПИНАЕВ

Кафедра русской и зарубежной литературы Российского университета дружбы народов Ул. Миклухо-Маклая, 6, 117198 Москва, Россия

В статье рассматривается эстетическая природа поэмы М. Волошина "Таноб" как антиутопии, раскрывается ее философский смысл в контексте исторической концепции поэта.

"Таноб" - одно из самых сложных и загадочных произведений М. Волошина. Как по содержанию, так и по положению в структуре творчества поэта это едва ли не единственное произведение, которое не имеет постоянного места в композиции цикла, раздела или книги. Начало работы над ним относится к рубежу 1923-1924 годов, о чем свидетельствуют соответствующие упоминания автора в письмах к Ю. Оболенской и В. Вересаеву. Но лишь в 1973 году 2-я и 7-я части поэмы увидели свет в "Вестнике русского студенческого христианского движения" (Париж, № 107), а спустя одиннадцать лет издатели парижского двухтомного собрания стихотворений и поэм Волошина включают ее полный текст в состав книги "Путями Каина". Однако в 1995 году составители тома (В.П. Купченко и А.В. Лавров), вышедшего в Большой серии "Библиотеки поэта" (1), изымают "Таноб" из цикла и помещают в раздел "Произведения 1925-1929 годов", лишив его, так сказать, определенной композиционной "прописки". Основанием для подобного решения послужило, очевидно, то обстоятельство, что поэма "Таноб", в отличие от других произведений книги, не была опубликована при жизни автора - она относится к числу "написанных им после формирования основного корпуса стихотворных произведений..." (1, с. 646).

Как известно, поэма была завершена Волошиным 16 мая 1926 года, явившись чем-то вроде "автоподарка" ко дню рождения. Она, действительно, несколько "отстала" во времени от других глав "Каина", законченных преимущественно в 1922-23 годах. "Таноб", однако, представляет собой единственное из произведений "второй волны" (к ним относятся также "Взрыв", "Цареубийство", "Боги-игрушки (Петрушка)", "Людоедство-Евхаристия", "Культура"), доведенное до конца и подготовленное к печати. Сам Волошин недвусмысленно предназначал поэму для включения в цикл (книгу) "Путями Каина", о чем свидетельствуют пометы над текстом, а также упоминание в письме к Вересаеву от 14 февраля 1924 года. Правда, как утверждает в примечаниях к тому "Библиотеки поэта" В.П. Купченко, окончательное место поэмы в композиции цикла автором определено не было.

Обратимся, однако, к раннему варианту текстов, где учитывается и порядок глав. На 11-м месте, между поэмами "Государство" и "Пророк" (позднее -"Бунтовщик"), значится "Наука" (зародыш будущего "Таноба"). Уже в письме к Ю. Оболенской от 25 декабря 1923 года Волошин определил тему произведения

как "аскетизм науки", а в послании к В. Вересаеву добавил: '...аскетизм религиозный и научный, в конце концов оправданный как исконная форма мятежа” [1, с. 647]. Если учесть, что первоначальный "Пролог" (позднее -"Мятеж") не имел порядкового номера, то все становится на свои места: "Таноб" получает свое "законное", 12-е, место в цикле, правда, уже в ином контексте -между "Космосом" и "Государством", порождая, вместе с этими ключевыми произведениями, своеобразное "скерцо", выражая эмоционально-смысловую доминанту книги. Сама же поэма "Таноб” в значительной мере "стягивает" на себя проблематику цикла и, по большому счету, является подведением нравственно-философских итогов творчества Волошина. Исчезая в ряде изданий из книги "Путями Каина", она не превращается в фикцию, а как бы "растворяется" в художественном океане произведений поэта.

М. Волошина на протяжении всей жизни интересовала идея прогресса, соотношения его духовной и технической сторон, возможность нравственного возрождения человека, его спасения от самого себя (то есть темного, узкоэгоистического начала в нем), обретения им "Вселенной Свободы и Любви". Мысли по этому поводу сконцентрированы в поэме "Таноб".

Важнейшую роль в этой связи играет подразумеваемый эпиграф. Причем, не столько эпиграф, сколько сама фигура преподобного Иоанна Лествичника, его основной труд "Лествица Райская". В течение сорока лет этот религиозный подвижник прожил отшельником у подошвы горы Синая (Волошина, как известно, называли "Киммерийским отшельником"), какое-то время был настоятелем Синайского монастыря, после чего опять уединился и предался размышлениям (Как и Волошин, воспользуемся стилизованным оборотом "сей вещественный достиг невещественных сил и совокупился с ними" [2, с. V]). Его книга "Лествица Райская" в узком смысле представляет собой руководство к монашеской жизни; в широком значении - это обращение к человечеству с нравственными проповедями, что, по сути дела, уже на новом уровне, осуществляет и Волошин, "имея пользу и лучшее наставление к достижению невидимого". Иоанн ведет беседы о беспристрастии, о странничестве, о сновидениях, о разбойнике покаявшемся, о памяти смерти, о безгневии и кротости, о нестяжании, о воскресении души, о союзе трех добродетелей - вере, надежде, любви - и т.д. Стоит ли особо констатировать, что все эти "вечные" вопросы были краеугольными и в религиозно-философских исканиях Волошина... Таким образом, "лествица добродетелей" преп. Иоанна является, в понимании художника, спасительной для заблудившегося в дебрях ложных истин человечества. Оба "отшельника", как "Синайский", так и "Киммерийский", явили миру "скрижали, в которых наружно содержится руководство деятельное, а внутренне созерцательное" [2, с. IX] (или, по Волошину, "Слово, / В себе несущее / Всю полноту сознанья, воли, чувства", то есть та истина, которая "взовьется как огонь / Со дна души, разъятой вихрем взрыва").

Однако, в отличие от религиозного подвижника VI века, поэт начала века XX-го не столько наставляет "паству", сколько осуществляет аналитический подход к истории человечества и дает научную оценку-диагноз его нынешнего состояния. Естественно, в этом силовом поле логики и пафоса поэма "Таноб" неотделима от других частей цикла. Как известно, в своей историософской концепции М. Волошин во многом отталкивался от теории О. Шпенглера ("Закат

Европы"), смысл которой - безысходное круговращение истории и неминуемая гибель культуры перед лицом механико-потребительской цивилизации. Поэт считал, что в мире идет непрерывный распад материи, обрекающий его на полное исчезновение; он высказывает гениальное предположение, что история будущего пройдет под знаком "интраатомной" энергии. Спасти человечество и этот "гибнущий мир распадающегося вещества" может только встречный "зиждительный поток творящей энергии", горение человеческой любви (или же, как вещал "тайпоучитель" Иоанн, спастись можно, "восшедши на самый верх святыя Лествицы и соединившись с любовью, а любовь есть Бог" [2, с. 273]).

Беда человека в том, что, подобрав ключи к "запретным тайнам" природы, он "преобразил весь мир, но не себя". В отличие от древних, современный европеец не учитывает "моральной сущности" сил природы. Любая созданная им машина на почве человеческой жадности превращается в демона и порабощает своего создателя ("Машина"). Подразумевается каждый, будь он пролетарий или буржуа, "продешевивший дух / За радости комфорта и мещанства". В чем же заключается искомый код поведения? В главе "Магия" читаем: "Ступени каждой в области познанья / Ответствует такая же ступень / Самоотказа: / Воля вещества / Должна уравновеситься любовью. / И магия: / Искусство подчинять / Духовной воле косную природу". Впрочем, поэт не особенно верит в благие перспективы: "Но люди неразумны. Потому / Законы эти вписаны не в книгах, / А выкованы в дулах и клинках, / В орудьях истребленья и машинах". Ведь человеческая мораль, отмечает Волошин вслед за М. Метерлинком и П. де Сен-Виктором, всегда считалась только с силой. Выражением ее был сначала кулак, потом меч и, наконец, порох, с изобретением которого человечество устремилось к пропасти. Оно обречено стать "желудочным соком" в пищеварении "нескольких осьминогов" промышленности, если не встанет на путь самоограничения своих эгоистических интересов.

М. Волошин скептически относится к государству как таковому, государству, возникшему "Из совокупности / Избытков скоростей, / Машин и жадности". Это "Огромный бронированный желудок, / В котором люди выполняют роль / Пищеварительных бактерий". Его задача: производство и воспитание "Обеззараженных, / Кастрированных граждан". Политики и правители, которые в своих личных целях не брезгуют "...кровью, / Трупами / И скупкой нечистот", разлагают общество, плодят потенциальных убийц и мошенников. Отсюда: "Перед преступником / Виновно государство". Да и как иначе, если "Закона нет -есть только принужденье. / Все преступленья создает закон. / Преступны те, которым в стаде тесно: / Судить не их, наказывать не вам..." ("Бунтовщик").

Позиция Волошина была обусловлена особенностями революционного времени, когда правящий и уголовный классы в России наглядно продемонстрировали миру тенденцию к взаимозаменяемости. Возможно, сказались в поэме и рецидивы интереса поэта к теории "мистического анархизма" Г. Чулкова, воспринятой им в свое время через общение с Вяч. Ивановым. Однако Волошин никогда не принимал основного тезиса этой системы - о желательности безвластия, морального и религиозного. И еще один пункт чулковской теории - "о путях последнего освобождения, которое заключает в себе последнее утверждение личности в начале абсолютном" [3, с. 28] - поэт, несомненно, взял бы под сомнение. Он был солидарен с Достоевским

(и, кстати, со Шпенглером) в оценке западного мира, в котором отсутствует "братское начало", зато начало личное, "обособляющееся , гипертрофировано. Волошин идет еще дальше: .нет братства в человечестве иного, / Как братство

Каина...".

По мысли Достоевского, главнейшим назначением русского народа в судьбе человечества всегда было и есть сохранение у себя божественного образа Христа "во всей чистоте" с тем, чтобы в надлежащее время явить его миру, "потерявшему пути свои". Именно в этом, как считает и Волошин, заключены сущность и предназначенье "Славянством затаенного огня: / В нем брезжит солнце завтрашнего дня / И крест его - всемирное служенье" ("Европа"). Пока же, приходит к выводу поэт, машинизированное человечество само заключило себя в темницу, напоминающую Таноб в древней Фиваиде, место для кающихся грешников, утративших собственные души. Христианство, воплощенное в истории человечества, обернулось, по мысли Волошина, "горючим ядом", отравившим душу и обрекшим ее на "борьбу и муку". Это было первое насилие над природой, а потому "Природа мстила, тело издевалось, - / Могучая заклёпанная хоть / Искала выхода...". Но тщетно: "Весь мир казался трупом". Христианство, писал Волошин матери еще 28 января 1914 года, "выявило в человеческих душах всю смуту противоречий и "преступлений". Поэтому историческое христианство с его войнами, инквизицией, нетерпимостью -истинно выражает то, что... по божественному замыслу и должно было быть..." [4, с. 447]. Что же именно? На смену "последней безысходности" приходит мечта о материи, преодолевшей "...разложенье / Греха и смерти в недрах бытия". Все закономерно: "Это естественная реакция активной морали, заменившей пассивную, запретительную" [4, с. 447].

Однако "мечты и бред, рождённые темницей" христианского аскетизма и догматизма, находят выход в безграничном и безнравственном разгуле науки. Пиршество разума приводит к оскоплению природы и самого мироздания: "Теперь реальным стало только то, / Что было можно взвесить и измерить, / Коснуться пястью, выразить числом. / И новая вселенная возникла / Под пальцами апостола Фомы. / Он сам ощупал звезды, взвесил землю, / Распялил луч в трехгранности стекла... / Он малый атом ногтем расщепил / И стрелы солнца взвесил на ладони". Казалось бы, он одержал победу: "На миллионы световых годов / Раздвинута темница мирозданья"... Но эта победа - пиррова, ибо "Хрустальный свод расколот на куски / И небеса проветрены от Бога". Одна инквизиция заступила на место другой. Если раньше "Доминиканцы жгли еретиков. / А университеты жгли колдуний", то теперь насилию подвергается природа как таковая: "В лабораториях и тайниках / Ее пытал, допрашивал с пристрастьем, / Читал в мозгу со скальпелем в руке... / Природа, одуревшая от пыток, / Под микроскопом выдала свои / От века сокровеннейшие тайны..

Таким образом, человечество, по мысли Волошина, прошло три глобальные стадии: "Отстоянная радость бытия / И полнота языческого мира" сменилась любовным "жалом" "истребляющего", "покоряющего" христианства, горючая смесь которого взорвалась и "разметала" кладку, "решетки и затворы". Но при этом исконная форма мятежа" привела в новую темницу, в которой охолащивается не тело, а мечта", мозги же "дезинфицируются" от веры. На третьей стадии - те же "запреты и табу", только - не на религиозные ереси, а "на

все, что не сводилось к механизму: / На откровенья, таинство, экстаз...". Искушение знанием, не подкрепленное моральным отношением к природе, привело к тому, что "Библейский змий поймал себя за хвост", а человечество оказалось в новой и вечной темнице, в том Танобс, с описания которого и начинается поэма.

Заглавный образ приобретает несколько значений - прямых и метафорических: "глухое подполье", в котором "монах гноил бунтующую плоть"

- аскетизм бытия во имя веры, обернувшегося безверием и смертью человеческой природы; Таноб для кающихся грешников в древней Фиваиде (причем, покаяние - важнейшее условие на пути к очищению, поэтому Таноб -"взыскуемый"); Таноб мироздания, расширение которого - не более чем иллюзия; Таноб искаженных, бездушных формул ("казематы" из вечных истин) и, наконец, "Мы сами свой Таноб" - человечество, создающее и воспринимающее себя и свой мир не по Божьим лекалам, а согласно собственным желаниям и заблуждениям.

Отсюда - итоговый диагноз поэта: "И вот мы на пороге / Клубящейся неимоверной ночи, / И видим облики чудовищных теней, / Не названных, не мыслимых, которым / Поручено грядущее земли" ("Порох"). "Чудовищные тени"

- это, выражаясь современным языком, предвестия экологической (человек "Запачкал небо угольною сажей, / Луч солнца - копотью...") и ядерной катастрофы: "Вы взвесили и расщепили атом, / Вы в недра зла заклинили себя, / И ныне вы заложены, как мина, / Заряженная, в недрах вещества!" ("Бунтовщик").

Не случайно поэму Волошина сопоставляют с научными теориями В.И. Вернадского. Процитируем весьма актуальную в этом плане монографию: "Человечество выживет, считал ученый, только в том случае, если мир биологический, биосфера, сменится миром разумным, ноосферой, если человек, неотделимый от природы, но постоянно ее насилующий, вернется к ней, сольется с ней на базе высшего Разума. Разум же, примирив человека с окружающей средой, должен объединить человека с человеком, принести человечеству заветную свободу" [5, с. 70]. При этом следование велениям высшего Разума не противоречит стремлению к обретению Бога. В данном случае Волошин не делает упор на узкоконфессиональном аспекте этого стремления. Приверженность системе догматов и канонических заповедей - не панацея от бед. "Единственная заповедь: "ГОРИ!" / Твой Бог в тебе, / И не ищи другого / Ни в небесах, ни на земле..." ("Бунтовщик''). Сходные мысли высказывал и преп. Иоанн Лествичник: "Душа, соединившаяся с Богом, для научения своего не имеет нужды в слове других; ибо блаженная сия в себе самой носит присносущное Слово, Которое есть тайноводитель, наставник и просвещение" [2, с. 270]. И в другом месте: "Кто сподобился быть в сем устроении, то еще во плоти имеет живущего в себе Самого Бога, Который руководит его во всех словах, делах и помышлениях" [2, с. 244].

Наступает очередная стадия мятежа, считает поэт. Мятежа против затверделых истин и "кольцевых нагромождений... систем". Сжатый "обоженными кирпичами" косных идей дух становится "междупланетной ракетой", черпающей топливо в самой себе ("взрываясь из себя"), устремляющейся "Сквозь зыбкие обманы небесных обликов", "Созвездий

правящих и водящих планет" к обретению внутреннего Грааля, к "идеалу Града Божия" или "Горнего Иерусалима", как обозначал эту цель Синайский старец, то есть совершенного мира души, которой ты "зришь Христа" и злостраждешь с Ним..." [2, с. 272].

ЛИТЕРАТУРА

1. Волошин М.А. Стихотворения и поэмы / Сост., подгот. текста В. П. Купченко и А. В. Лаврова; Примеч. В. П. Купченко. - С-116.: Пб. писатель, 1995.

2. Преподобного отца нашего Иоанна, игумена Синайской горы, Лествица, в русском переводе. - Сергиев Посад, 1908.

3. Чулков Г.И. О мистическом анархизме. - С-Пб., 1906.

4. Максшшиан Волошин. Из литературного наследия. Вып. 3. - С-Пб., 2003.

5. Розенталь Э. М. Знаки и возглавья: Максимилиан Волошин и мы. - М., 1995.

"... WE ARE TANOB OURSELVES...”

(THE POEM-ANTIUTOPIA OF M.A. VOLOSHIN)

S.M. PINAEV

Department of World Literature Russian Peoples' Friendship University 6, Miklucho-Maklay St., 117198 Moscow, Russia

The article studies aesthetic nature of M. Voloshin's poem "Tanob" as antiutopia, examines its philosophical sense in the context of poet's historical conception.

i Надоели баннеры? Вы всегда можете отключить рекламу.