Научная статья на тему 'Философские основания институционалистской экономики'

Философские основания институционалистской экономики Текст научной статьи по специальности «Экономика и экономические науки»

CC BY
259
32
Поделиться
Журнал
Terra Economicus
ВАК
RSCI
ESCI

Аннотация научной статьи по экономике и экономическим наукам, автор научной работы — Майровски Ф.

Точный характер взаимосвязи между экономическими и философскими дисциплинами ещё только предстоит детально разъяснить. Их определённые родственные черты и общие корни можно выявить достаточно легко. Многие из предшественников западной экономической теории, например, Джон Локк и Адам Смит, были самопровозглашёнными философами-моралистами; другие обитатели пантеона экономической теории, такие как Карл Маркс и Джон Мейнард Кейнс, по общему признанию, сделали существенный вклад в философию. Тем не менее, современная эпоха демонстрирует, что онтогенез не повторяет филогенез, и средний экономист второй половины XX века наверняка стал бы отрицать всякую тесную взаимосвязь между этими двумя областями, как и неизбежность этой взаимосвязи.

Текст научной работы на тему «Философские основания институционалистской экономики»

TERRA ECONOMICUS ^ 2013 Том 11 № 2

82 ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

ФИЛОСОФСКИЕ ОСНОВАНИЯ ИНСТИТУЦИОНАЛИСТСКОЙ ЭКОНОМИКИ1

Ф. МАЙРОВСКИ,

Пер. с англ. Оганесян А.А. Научный редактор перевода - В.М. Ефимов

Точный характер взаимосвязи между экономическими и философскими дисциплинами ещё только предстоит детально разъяснить. Их определённые родственные черты и общие корни можно выявить достаточно легко. Многие из предшественников западной экономической теории, например, Джон Локк и Адам Смит, были самопровозглашёнными философами-моралистами; другие обитатели пантеона экономической теории, такие как Карл Маркс и Джон Мейнард Кейнс, по общему признанию, сделали существенный вклад в философию. Тем не менее, современная эпоха демонстрирует, что онтогенез не повторяет филогенез, и средний экономист второй половины XX века наверняка стал бы отрицать всякую тесную взаимосвязь между этими двумя областями, как и неизбежность этой взаимосвязи.

В экономической дисциплине внешняя сторона отрицания философских предпосылок подкрепляется глубоко укоренившимся и широко распространённым мнением, что современная экономическая дисциплина успешно заимствовала характер и признаки науки2. Предполагалось, что это взывание к науке поможет раз и навсегда урегулировать все споры и искупить все грехи. Конечно, это была тщетная надежда. Споры по поводу метода, эпистемологии и онтологии не были искоренены, потому что взывание к науке просто загнало полемику в рамки «философии науки», так и не дав реальных ответов ни на один сложный вопрос. Как только мы оставляем позади лабораторные халаты, ускорители частиц и прочие звенящие механизмы, пропадает чёткое ощущение жёсткой привязки «науки» к какой-то специальной программе или методу, или к онтологической конструкции. В самом деле, выход за рамки проповеднических рецептов начального курса физики и некоторый экскурс в историю науки показывает, что не существует такой вещи, как единый «научный метод». Наука может при различных обстоятельствах быть реалистической или идеалистической; рационалистической или эмпирической; монистической или дуалистической; натуралистической, операционалистской или инструменталистской; или же, скажем прямо, она может быть истинной или ложной. Нет ничего существенно проясняющего в простом взывании экономистов к науке3, хотя в прошлом это оказалось полезным при усмирении некоторых критиков.

Обзор философских предпосылок современной экономической дисциплины вдвойне усложняется необходимостью сопоставления роли «науки» как в выявлении, так и в затушевывании основных спорных моментов. Торстейн Веблен, получивший философское образование, начал одну из своих статей с невозмутимой фразы: «Обсуждение научной точки зрения, которая, так или иначе, сама исходит из этой точки зрения, неизбежно будет принимать вид круговой аргументации; таково же, по большей части, свойство нижеследующего текста» (Veblen 1969, p. 32). Что касается рассматриваемых вопросов, - этим своим замечанием Веблен, будучи философски образованным, попал прямо в точку; признанный основатель институциональной школы в экономике, он решил поднять вопрос философских предпосылок современной ему экономической дисциплины, критикуя её полномочия как науки. С тех пор институциональную школу отличают от общего ортодоксального течения на основании интереса к философским аспектам экономических проблем, и, в особенности, - её роли в качестве критика неоклассической экономики.

Тем не менее, всё усложняется при попытке кратко охарактеризовать философские основания институционалистской экономики - либо в том виде, как она в настоящее время применяется на практике, либо в качестве идеальной проекции. (См. недавние работы, в которых предпринимается попытка сделать это: Dyer 1986; Ramstaad 1986; Wilbur and Harrison 1978.) Читателю следует под-

1 Mirowski Ph. (1987). The philosophical bases of institutionalist economics. Journal of Economic Issues, vol. 21, pp. 1001-1038.

В этом номере печатается первая часть перевода этой статьи, вторая часть будет опубликована в следующем номере.

2 Имеется в виду естествознание. (Примечание научного редактора перевода.)

3 Имеется в виду взывание к авторитету естествознания. (Примечание научного редактора перевода.)

© Ф. Майровски, 2013 © А. А. Оганесян, перевод, 2013

готовиться к тому, что в данной статье представлено довольно специфическое и идиосинкразическое толкование философских оснований институционалистской теории: а именно, такое, которое утверждает, что ещё не было обнаружено способа вырваться из иронического круга Веблена. Проблема, как будет обосновано в данной статье, заключается в непонимании того факта, что институционалистская экономика была детищем герменевтической традиции, совершенно отличной от той, что породила развитие неоклассической экономической теории. Между этими двумя традициями существует серьёзный глубокий конфликт по поводу их соответственных образов «науки» и, следовательно, крайне несовместимых образов «экономического человека» и «рациональности».

Первым актуальным вопросом для философии экономической науки является вопрос интелли-гибельности отдельной дисциплины, посвящённой исключительно экспликации абстрактного понятия, называемого «экономикой», обособленно от других разновидностей социальных явлений, а также от отношений, приписываемых нами физическому миру, или не человеческому миру. Этот вопрос не нов - он затрагивался на протяжении всей истории экономической дисциплины. Полемика по этому вопросу разгорается с новой силой на рубеже веков, выливаясь в ожесточённый спор «австрийцев» с немецкой исторической школой по поводу возможности единения гуманитарных (Geisteswissenschaften) и естественных наук (Naturwissenschaften). Те, кого раздражают философские дискуссии, ссылаются с тех пор на «спор о методах» («Methodenstreit») как яркий пример тщетности методологического дискурса; однако за подобными сварливыми высказываниями скрывается тот факт, что большинство современных экономистов не имеют никакого представления о границах собственной дисциплины. Легкомысленный ответ в духе империализма - «экономическая теория - это то, что делают экономисты», - упускает саму суть постановки вопроса. В отсутствие некоторого представления о том, что делает дисциплину логически последовательной, вопросы, касающиеся эффективности методов исследования, повисают в воздухе, не находя ответа.

В случае с экономической дисциплиной, вопрос о взаимоотношении «экономики» с другими потенциальными объектами исследования, уже «присвоенными» другими дисциплинами, скажем, с «разумом» актора, или с «технологиями» общества - всегда являлся для экономистов больной темой. Постоянно существовала угроза того, что другая академическая дисциплина будет противоречить или искажать некий ключевой принцип абстракции, обозначаемой термином «экономика»; или что, наоборот, другая дисциплина кооптирует и поглотит экономическую дисциплину в результате редуцирования экономики к собственным базовым абстракциям. Примером первого процесса была попытка Карла Поланьи переопределить значение термина «экономика» в выгодном для антрополога и историка экономики свете (Polanyi, 1968); примером второго было бы сведение экономического поведения к психологии и, впоследствии, к биохимии. Факты таковы, что все школы экономической дисциплины должны терпеть упрёки и пощёчины со стороны психологии, социологии, антропологии, биохимии, генетики, физики и математики, и что они должны сформировать объект их исследования так, чтобы он был оправданно обособленным, невзирая на то, что реальность, данная нам опытом, представляет собой неразделимое целое. Непосредственным следствием этого тезиса является то, что объект исследования невозможно просто взять и отделить от метода исследования, и что ни тот ни другой не может быть навязан каким-то инертным и независимым предметом исследования. Одна из возможных ролей философии заключается в анализе сил, которые в совокупности формируют теоретический объект и метод исследования.

Вторая фундаментальная проблема философии экономической дисциплины является такой, что у ученого-физика просто не возникает, а, следовательно, и не причиняет ему беспокойства. Наблюдения показывают, что когда к людям обращаются, они обычно отвечают; однако атомы хранят молчание. Экономист сталкивается со сложной проблемой неизбежной включённости людей в исследуемый социальный процесс; более того, вовлеченные в процесс акторы вольны не соглашаться с выводами экономиста, ставя под сомнение теории, а заодно и интерпретацию событий, в которых они сами участвовали. Природу можно изображать как непокорную; однако она никогда не выражает протеста, в отличие от людей, которые могут возражать. Попытки противостоять этой проблеме зачастую принимают форму заявлений о наличии или отсутствии контролируемых экспериментов, или о контроле над явлением, или о предполагаемом успехе обсуждаемой области науки. Философия также играет важную роль в расшифровке этого предположения об отождествлении научного успеха с контролем и демонстрации того, как это задаёт направление исследования.

Таковы фундаментальные проблемы, к которым обязана обращаться любая логически связанная дисциплина экономической теории: она должна выделить для своего исследования часть реальности, а также претендовать на то, что выделение это «на стыках» делается искусно; она должна располагать некоторыми возможностями для того, чтобы выносить суждения в пограничных спорах с другими дисциплинами, что

ТЕRRА ECONOMICUS ^ 2013 Том 11 № 2

ТЕRRА ECONOMICUS ^ 2013 Том 11 № 2

требует ясного представления о её собственном теоретическом объекте; она должна развить определённую эпистемологическую концепцию экономического актора и экономиста и, по возможности, согласовать их друг с другом; а также она должна построить связующие звенья с концепциями власти и эффективности в контексте культуры, в рамках которой она должна будет функционировать. Хотя это и не является неизбежным, в прошлом эти требования удовлетворялись в большей или меньшей степени посредством утверждения любопытной симметрии между портретом учёного-экономиста и теоретическим портретом «рационального экономического человека» в определенной школе экономической мысли. Такая симметрия, как формальная, так и неформальная, существует на многих уровнях. Тезисом данной статьи служит утверждение о том, что, как только образ этой симметрии становится понятен, то становятся прозрачными философские различия, отличающие и отгораживающие институционалистскую экономическую теорию от неоклассической экономической теории; а далее уже можно достаточно далеко продвинуться в объяснении эволюции институционалистской мысли в двадцатом веке.

ТЕЗИС ДЮРКГЕЙМА/МОССА/ДУГЛАС

Для упорядочения различных тем философии экономической дисциплины и пояснения моего тезиса о симметрии, я прибегну к очень важному обобщению, касающемуся человеческого поведения, которое было порождено не в рамках экономической дисциплины, а в рамках антропологии. В 1903 году антропологи Эмиль Дюркгейм и Марсель Мосс выдвинули гипотезу, которая стала одним из ключевых принципов исследовательских программ в области социологии знания. Они утверждали, что во всех примитивных культурах классификация вещей воспроизводит классификацию людей (Durkheim and Mauss 1903). Хотя тезис Дюркгейма/Мосса предназначался для применения к примитивным обществам, и полученные эмпирическим путём оригинальные этнографические данные, приводимые ими в поддержку тезиса, были в значительной степени оспорены, тезис был взят на вооружение и доработан Эдинбургской школой социологии науки, которая применила его к истории западной науки (Bloor 1982; Barnes and Shapin 1979). Не так давно гипотеза получила дальнейшее развитие в работах антрополога Мэри Дуглас (Douglas, 1970; Douglas, 1975; Douglas, 1986), в результате выдвижения антитезиса: социальная классификация людей зачастую является зеркальным отражением классификаций культуры природного мира. По её собственному выражению, «логическое упорядочение, структурирующее социальные отношения, предполагает некоторое предубеждение в классификации природы, и в этом предубеждении обнаруживается самонадеянная интуиция самоочевидной истины. Именно в этой интуиции находится наиболее скрытое и наименее доступное неявное допущение, на котором основывается всё прочее знание. Это - основной инструмент господства, защищенный от проверки тёплыми эмоциями, которые связывают обладателя знаний с социальной системой, обеспечивающей его знание. Лишь тот, кто не испытывает таких эмоций к данному обществу, может ставить под сомнение его самоочевидные суждения» (Douglas 1975. P. 209).

Вкратце, мы можем представить тезис Дюркгейма/Мосса/Дуглас (далее - ДМД) в виде «вихревой модели социологии науки», как показано на рисунке 1.

Антропоморфные идеи относительно власти и контроля

Представления об обществе ▲

Редукция и . овеществление представления о порядке

Другие научные влияния

Представления о природе

Другие социальные влияния

Рис. 1. «Вихревая модель» социологии науки: тезис Дюркгейма/Мосса/Дуглас

Общества очень сильно различаются в том, что касается источников вдохновения и источников проверки достоверности их представлений о природе и обществе, но они поразительно схожи в том, каким образом эти представления о природе и обществе взаимосвязаны между собой, а также в том, каким способом вера в одно укрепляет веру в другое. Теории физического мира формируются социальными отношениями в рамках культуры, порождающей их, а те, в свою очередь, используются для того, чтобы выразить в овеществленной форме сущность идеальных для данной культуры представлений о порядке. Это идеальное представление о порядке последовательно формирует выражение представлений и классификаций относительно общества, в конечном счёте преобразовывая первоначальные понятия власти и контроля в социальной сфере. Цепь замыкается устойчивым проецированием антропоморфных представлений на «природу» и умышленной демонстрацией эффективности и легитимности структур социальной сферы посредством их предполагаемой успешности в господстве над персонифицированной природой.

Хотя эта «вихревая модель» - неиссякаемый источник вариантов анализа социальных процессов, истории науки и различных эпистемологических разногласий, нас в данном случае интересует именно её польза для понимания предпосылок институциональной экономики. Расходящиеся предположения относительно связи между представлениями об обществе и представлениями о природе, а также о связи между возможностью власти и контроля с овеществленным представлением о порядке являются фундаментальными признаками, позволяющими разграничить институциональную и неоклассическую экономические теории. Имевшие место на рубеже веков дебаты по поводу досадного вопроса о единстве или раздвоенности гуманитарных наук (Geisteswissenschaften) и естественных наук (Naturwissenschaften) неявно подразумевали споры об относительной легитимности двух точек зрения на науку и, в сущности, - двух точек зрения на экономическую дисциплину. Участники дискуссий имели резкие разногласия по поводу двух различных версий «вихря» ДМД, хотя именно такой терминологии и не употреблялось.

Экономическая дисциплина в западном мире всегда оказывалась в плену сопутствующего ей западного понимания физического мира, особенно в том, что касается понятия ценности4. Сравнительно недавно (скажем, в начале XIX века) идеализированное представление о естественнонаучном методе сыграло доминирующую роль в формировании образа экономического актора в экономической теории. Тем не менее, при этом стечении обстоятельств, в игру вступило культурное разнообразие различных западных обществ: множественность вариантов рассуждений на тему «правильного» научного метода обусловила возникновение столь же многочисленных соответствующих образов «экономики» и экономического актора. Экономическая праксиология может повторить эпистемологию, однако - только в пределах определенной культурной среды. Школы экономической мысли могут впоследствии взаимопроникать друг в друга и взаимодействовать, обмениваясь опытом и идеями, однако их изначальная целостность и специфичность определяются их происхождением в рамках конкретной конструкции наших знаний о мире и, следовательно, о самих себе и других акторах.

Вместо того, чтобы обсудить взаимодействие предлагаемых тезисом ДМД доминирующей научной эпистемологии и онтологии экономического актора на крайне утонченном уровне, более эффективным представляется раскрыть тезис посредством демонстрации двух релевантных примеров: картезианской аналитической философии и неоклассической экономической теории; а также американского варианта континентальной герменевтической философской традиции и институционалистской экономики.

КАРТЕЗИАНСКАЯ ТРАДИЦИЯ И НЕОКЛАССИЧЕСКАЯ ЭКОНОМИЧЕСКАЯ ТЕОРИЯ

Картезианская философская традиция сформировалась в британской и американской среде как склонность к «аналитической философии», главным образом, в ХХ веке. Хотя многие из её современных принципов не подразумевают точного копирования первоначально занимавших Декарта проблем, «картезианская традиция» действительно выступает в качестве условного обозначения определенного ряда канонических текстов и позиций (см. Kuklick in Rorty et al. 1984). Мы охарактеризуем (надо надеяться, не в карикатурном виде) эту традицию, следующими семью принципами (ср. Tiles, 1984; Bernstein, 1983).

1. Аналитическая картезианская философия не слишком обеспокоена мыслительными процессами отдельного ученого, и, более того, - любой группы учёных. Прежде всего, она требует, чтобы наука была механической и обезличенной, и изолирует контекст открытия от контекста обоснования.

4 Подробное доказательство этого утверждения представлено в работе: (Mirowski, 1989. Ch. 4—6).

ТЕRRА ECONOMICUS ^ 2013 Том 11 № 2

ТЕRRА ECONOMICUS ^ 2013 Том 11 № 2

2. Исследовательский процесс разделён на «дедукцию» и «индукцию». Дедуктивный анализ трактуется философией как набор отдельных логических суждений, при этом концепции исследуются только посредством их функций, с помощью обособленных абстрактных формулировок. Философия относительно беспомощна в индуктивном анализе, потому что абсолютно верной индуктивной логики не существует.

3. «Логика» интерпретируется как математическая аксиоматизация.

4. Существует непреодолимая пропасть между философией науки и историей науки. Лучшее, что можно сделать, - это «рациональная реконструкция» задним числом того, что представляет собой, в лучшем случае, беспорядок. Наука постоянно воспроизводит саму себя и, следовательно, не испытывает никакой реальной необходимости в истории.

5. Роль философии - предписывать и защищать верные правила научного метода. Величайшим благом стал бы автомат, которому бы передавали на рассмотрение все спорные вопросы и который, рассматривая их, гарантировал бы правильность научной работы.

6. Разделение разума и тела неизбежно подразумевает, что мы знает наши собственные мысли лучше, чем мы можем знать мир. Поэтому любая верификация несёт успокоение личных сомнений. Это происходит посредством повторяющихся личных контактов со стабильным внешним миром, не зависящим от какого бы то ни было посредничества других лиц, а также не зависящим от символов, используемых для выражения этого знания.

7. Знание, однажды полученное, передаётся в неизменном виде другим исследователям. Знание является полностью кумулятивным, приращение его есть результат прошлых индивидуальных исследований.

Одним из важных следствий тезиса ДМД станет то, что социальные теории, которые преобладали в культуре, где господствовал портрет науки, характеризуемой перечисленными выше семью пунктами, станут проецировать этот образ на их понимание собственных социальных отношений. Обратившись к ортодоксальной экономической теории Великобритании и Америки XX века, мы обнаружим, что неоклассический портрет «рационального экономического человека» соответствует основным положениям ДМД почти по всем пунктам, а именно:

1. Неоклассическая экономическая теория не имеет дело с реальными мыслительными процессами отдельных экономических акторов. Акторы демонстрируют идеальную рациональность, которая является механической и обезличенной, в двояком смысле: во-первых, оптимизация при ограничениях имитирует «поведение» инертного механического мира в физической теории (Mirowski 1984a; Mirowski 1989); во-вторых, предполагается, что межличностные влияния и процессы интерпретации не играют никакой роли (Mirowski 1986a). Контекст социализации необходимо отделить от контекста, в котором совершается выбор.

2. Рациональный выбор включает правила рационального выбора и независимо заданные количества ресурсов, в рамках которых осуществляется этот выбор. Неоклассическая экономическая теория рассматривает в качестве своего основного предмета логику правил рационального выбора, а по поводу второго пункта, в целом, хранит молчание, потому что не существует логики задаваемых количеств ресурсов, которой неоклассики в целом были бы верны.

3. «Логика» интерпретируется как математическая аксиоматизация.

4. Существует непреодолимая пропасть между неоклассической экономической теорией и историей экономики той или иной страны. Рынок всегда предполагается эффективным и, следовательно, не обнаруживает задержки в реагировании на те или иные ситуации (Mirowski 1987b).

5. Неоклассическая экономическая теория предписывает и защищает правильные правила рыночной организации. Величайшим благом является автоматический механизм, координирующий экономику и обеспечивающий её легитимность.

6. Разделение разума и тела неизбежно подразумевает, что мы знает наши собственные мысли лучше, чем мы можем знать мир. Поэтому экономическая теория должна быть приведена к формату самодостаточных индивидуальных мысленных оценок, которые вступают в контакт со стабильным внешним миром товаров, независимо от любого посредничества или влияния символов.

7. Накопление капитала трактуется аналогично накоплению знаний, то есть как возрастающая совокупность дискретных единиц. Более того, первое должно быть сводимо ко второму, под видом необъяснимых «технологических изменений».

Нашей целью здесь не является проследить все стадии тезиса ДМД; не намереваемся мы и детально обсуждать неоклассическую теорию с целью серьезной иллюстрации вышеперечисленных параллелей5. Всё, что мы хотим предложить для наших текущих целей, - это высказать мнение о су-

5Тем не менее, см.: (Mirowski 1987a; Mirowski 1988; Mini, 1974).

ществовании тесной корреляции между картезианской эпистемологией и структурой неоклассической экономической теории: близкое сходство, которое направлено на слияние мира природы и социального мира в единый согласованный цельный объект для аналитической англо-американской традиции мышления. Социальный порядок экономического мира воспроизводится в научном порядке мира природы: следовательно, нет ничего удивительного в признании Карла Поппера, что определённое вдохновение для своей философии науки он черпал в своём специфическом, «западном» понимании экономической дисциплины (Hands, 1985).

Если принять этот тезис в качестве предварительной рабочей гипотезы, сразу же возникает вопрос, представляющий интерес: как объяснить существование неортодоксальных школ экономической теории? Учитывая нашу нынешнюю задачу, более уместен вопрос, как нам следует понимать существование единственной школы экономической мысли, родина которой - Соединенные Штаты, и которая во многих отношениях несопоставима с неоклассической экономической теорией, то есть, институционалистской экономической теории?

ПРАГМАТИЗМ И ПИРС

Навеянный тезисом ДМД, наш ответ будет заключаться в том, что её философские основания следует искать никак не в картезианской аналитической традиции. Истоки этого явления должны восходить к периоду, известному в американской философии и науке как «Позолоченный век». В конце XIX века преобладающее понимание науки в Соединенных Штатах отличалось от того, которое соответствует картезианской традиции. Фактически, как выразился Куклик: «В конце

XIX века в американским философских кругах было бесчисленное множество гегельянцев различного рода, так что яблоку негде было упасть» (Kuklick, 1984. P. 132). Основное влияние на научные идеи в эпоху Позолоченного века пришло не из Великобритании или Франции, а из Германии с ее исследовательскими университетами. Философия науки не развивалась в отрыве от социальной теории, как это имело место в других местах; результатом стало появление трёх великих движений в немецкой философии: диалектического идеализма Гегеля, историцистской герменевтики Дильтея и возрождённого неокантианства. Эти традиции укоренились в США, и, пройдя довольно сложный путь, дали жизнь философской школе в Америке, называемой прагматизмом. Мой тезис заключается в том, что именно эта прагматическая концепция научной деятельности и эпистемологии впоследствии стимулировала новаторское переосмысление экономики и экономического актора, и что в течение первых трёх десятилетий ХХ века эта концепция утвердилась в институционалистской школе экономической теории.

Бернштейн пишет: «По-прежнему популярен, даже среди философов, миф, что позитивизм был жёсткой разновидностью более мягкого и размытого прагматизма» (Bernstein, 1966. P. 168). Согласно Словарю истории науки, данный миф по-прежнему популярен, так как этот источник определяет прагматизм как: «Вариант эмпиризма ... предзнаменовавший как операционализм, так и принцип верифицируемости логического позитивизма». Подобные мнения не соответствуют действительности, затемняя тот факт, что замысел прагматистов заключался в обеспечении систематической альтернативы картезианской аналитической традиции, а также натуралистическим доктринам, характерным для позитивизма. (Мы увидим, что эта путаница впоследствии получила распространение в экономических дискуссиях - в такой степени, что, в некоторых кругах, институционалистская экономика неверно воспринималась как разновидность наивного эмпиризма.) Ситуация осложнялась тем, что основатель прагматизма, Чарльз Сандерс Пирс, не оставил никакой обзорной, сводной работы по своей философской системе. В этом отношении (точно так же, как и в некоторых других чертах - см.: Thayer, 1981. P. 79) он схож с другой выдающейся личностью

XX века - философом Людвигом Витгенштейном, завещавшим нам беспорядочную массу отрывистых, эпиграмматических, загадочных записей о своей зрелой философии, вынужденных дожидаться посмертной публикации (см. Peirce, 1934; Peirce, 1935; Peirce 1958a; Peirce 1958b).

Чтение Пирса не развлечение; поэтому знания большинства из тех, у кого состоялось мимолётное знакомство с прагматизмом, основаны на более доступных для понимания, но менее достоверных версиях, которые можно найти у Джона Дьюи или Уильяма Джеймса, или, что ещё хуже, просто на собственном понимании разговорных коннотаций «прагматизма». Откровенно говоря, невозможно воздать должное работам Пирса в объёме, отведённом данной статье; нет никакой стоящей замены чтению его Сборника статей (Collected Papers) и лучших комментариев к ним (например, Apel, 1981). В силу того, что Пирс был единственным философом-прагматистом, получившим подготовку в математике и физике, а также потому, что в наши намерения входит продемонстрировать

ТЕRRА ECONOMICUS ^ 2013 Том 11 № 2

ТЕRRА ECONOMICUS ^ 2013 Том 11 № 2

связь Пирса (через тезис ДМД) с институционалистской концепцией экономического актора, обсуждение в этой статье сосредоточено преимущественно на пирсовской философии науки6.

Поскольку свод пирсовских сочинений носит крайне фрагментарный характер, было высказано мнение, что некоторые из его текстов, - в особенности те, которые посвящены индукции, - могут восприниматься как предвосхищающие последующие неопозитивистские труды и некоторые аспекты работ Поппера (Rescher, 1978. P. 52; Radnitzky, 1973. Pp. xxv-xxvii). Вопреки данному мнению, обзор всего его творчества показывает, что он откровенно враждебно относился к картезианской аналитической традиции, и адекватнее было бы воспринимать его как утонченного приверженца герменевтики науки и семиотики научной практики. Подчёркивая интерес Пирса к социальным аспектам науки, мы следуем примеру многочисленных современных интерпретаторов (Commons,

1934. P. 102; Dyer, 1986; Apel, 1981; Bernstein, 1983; Rorty, 1979), которые видели в Пирсе третью альтернативу привычной дихотомии рационалистического и эмпирического.

В ХХ веке мейнстримовская традиция философии науки сталкивалась с одной за другой трудностями, в поисках подходящего элемента предметной области, на котором основывалась бы достоверность научного знания. Ранняя аналитическая философия настаивала на том, что отдельный лингвистический элемент должен рассматриваться как основная эпистемологическая единица, но довольно скоро была вынуждена обратиться в качестве такой единицы к целому предложению, или пропозиции, как наименьшему общему знаменателю научной интеллигибельности. Недовольство непоследовательностью самостоятельного языка объекта, а также неопределённые последствия научных тестов сделали вынужденным её дальнейшее отступление к целой концептуальной схеме, как соответствующей эпистемологической единице, однако впоследствии осторожная историческая критика в сочетании со скептицизмом по поводу понятия автономной теории побудила некоторых философов настойчиво утверждать, что только исследовательская традиция со всеми сложностями её исторического развития может отдать должное различным формам требований к знаниям профессионального учёного. Одним из удивительных аспектов этого последовательного ослабления позиций логического атомизма в философии науки стало то, что Пирс, по существу, предвосхитил его формы и значимость ещё век назад. После провала логического атомизма его определение «науки» кажется особенно релевантным:

«Что такое наука? Мы не можем дать определение этому слову с той точностью и лаконичностью, с которой мы даём определение «круга» или «уравнения»; также как мы не можем определить такие понятия, как «деньги», «государство», «камень», «жизнь». Понятия, подобные этим, чрезвычайно ёмки, сложны и многосторонни. Наука является воплощением интеллектуального развития человека ... отдельная отрасль науки, такая как физическая химия или средиземноморская археология, это не просто слово, произвольная формулировка какого-то академического педанта, а реальный объект, представляющий собой очень конкретную жизнь социальной группы, образуемую реальными фактами взаимоотношений» (Peirce, 1958a. Pp. 37-9).

Настойчивость Пирса на том, что «само происхождение концепции реальности показывает, что эта концепция по существу включает понятие сообщества» (Peirce, 1934. P. 186), может быть истолкована как основанная на тезисе, что научное исследование является обязательно герменевтическим, и поэтому обращение к не зависимому от исследователя законоуправляемому миру или к некоему прирожденному предрассудку относительно истины бессильно объяснить процесс научного поиска. В связи с тем, что в эти дни литературные критики обращаются со словом «герменевтика» довольно небрежно, было бы разумно сформулировать краткое рабочее определение для читателей данной статьи.

Герменевтика - это теория процесса интерпретации, будь то текст, доктрина или явление, са-моидентифицируемым исследовательским сообществом. В самом деле, всякая логически последовательная философия должна владеть некоторой теорией интерпретации, будь она явной или неявной, однако данная теория сосредоточивается на роли разделяемых членами этого сообщества традиций как ключевого элемента непрерывности и контроля качества в интерпретативном процессе: отсюда следует, что дисциплина истории является незаменимым помощником герменевтики.

Герменевтика является ответом на тупиковую ситуацию в процессе коммуникации, которая часто возникает тогда, когда друг другу противостоят в корне отличающиеся точки зрения. Доктрина

6 Необходимо подчеркнуть, что нижеследующий текст отражает исключительно моё собственное толкование Пирса, хотя и содержит много точек соприкосновения с Апелем (Apel, 1981). В данном эссе мы не станем затрагивать вопросы источников, оказавших влияние на философию Пирса, или запутанный вопрос его метафизики. Следует, однако, предупредить, что в литературе, посвящённой институционализму, некоторые авторы (такие как Либавски (Liebhafsky, 1986. P. 13)) осуществляли попытки «очистить» идеи Пирса от любого влияния гегельянства или континентальной филосфии, что я определённо нахожу неубедительным. По этому вопросу см.: (Peirce, 1958b. P. 283; Thayer, 1981; Apel, 1981. P. 201 fn.).

герменевтики выросла из попыток «залезть в голову другого человека», ведущих к осознанию того, что понимание чужой точки зрения часто означает пытаться ухватить полностью суть опыта другого человека. По выражению Бернштейна, такой «герменевтический круг» позволяет нам придерживаться среднего между объективизмом и релятивизмом курса (Bernstein, 1983). Рикман утверждает: «Негативная формулировка этого принципа означает, что не существует абсолютных отправных точек, так же как не существует самоочевидных, независимых определенностей, на которые мы можем опираться в качестве фундамента, потому что мы всегда оказываемся в центре сложных ситуаций, которые мы пытаемся распутать, формулируя, а затем пересматривая, предварительные допущения. Такое движение по кругу - или, возможно, кто-то скажет, по спирали, - приближающее нас к большей точности и большему знанию, - пронизывает всю нашу интеллектуальную жизнь» (Rickman, 1976. P. 11).

Герменевтическая философия легко допускает, что соперничающие интерпретирующие сообщества могут стать прибежищем несопоставимых толкований определённого текста или явления; но также она признаёт, что необходимость осуществлять сравнения будет сохраняться, покуда сообщества являются соперничающими, и что последующее поколение сможет вынести решение о том, что традиции, в конечном счёте, оказались сопоставимы. Герменевтика реабилитирует важность разнообразия для процесса понимания, в части обоснования значимости изучения чуждых или отвергаемых традиций в процессе интерпретации. Герменевтика также придаёт важность признанию антропоморфного элемента человеческого знания, рассматривая его как продуктивный и необходимый аспект, а не как мешающий и досадный анахронизм (Peirce, 1934. P. 35fn.). Наконец, герменевтика, как правило, враждебна по отношению к картезианской традиции аналитической философии, особенно к предпосылке о дихотомии разума и тела и программе механической реду-ции (Peirce, 1935. Pp. 15-16). Сам Пирс особенно уничижительно отзывался о правдоподобии картезианской концепции радикального сомнения, которую он называл фиктивной, чисто формальной и неспособной оказать существенное влияние на сколь-нибудь серьёзные убеждения (Scheffler, 1974. P. 20; Apel, 1981. Pp. 62-63).

Важно понимать, что то, что мы бы назвали герменевтикой в качестве «фирменного знака» Пирса, подвергалось пересмотру и трансформации на протяжении всей его жизни - отчасти как реакция на обнародованные версии трактовок Уильяма Джеймса и Джона Дьюи. Его неудовлетворённость их толкованием и приукрашиваниями подвигли его в 1905 году заявить, что он вовсе не был одним из этих «прагматистов», но, скорее, «прагматицистом», - ярлык настолько надуманно уродливый, что никто бы не покусился «присвоить» его (Apel, 1981. P. 82). Некоторая вина за такое отречение может быть возложена на самого Пирса, хотя бы потому, что его ранние заявления, и, в частности, его «прагматическая максима», были сформулированы таким образом, чтобы усиливать впечатление, производимое ясной и банальной философией науки здравого смысла. В 1878 году прагматическая максима была сформулирована следующим образом: «Рассмотрим, какие эффекты, предположительно, могут иметь практическое значение, и относительно которых мы полагаем, что объект нашего понимания должен их иметь. Тогда, наше понимание этих эффектов и является всем нашим пониманием объекта» (Peirce, 1934. P. 1).

В трактовке Уильяма Джеймса эта прагматическая максима приравнивалась к тем «практическим последствиям», наряду с психологической реакцией пользователя концепции; и таким образом, прагматизм был представлен в ложном свете как разновидность индивидуального психологического бихевиоризма, а герменевтические аспекты исследовательского сообщества тем самым оказались полностью нейтрализованы. В трактовке максимы Джоном Дьюи утверждалось отсутствие в ней таких понятий, как цель или задача исследования, - эту позицию Пирс категорически отвергал (Apel, 1981. Р. 88). Другие, менее утонченные интерпретаторы прагматической максимы Пирса трактовали ее как торжество специфически американского стереотипа трезвого, сугубо делового человека действия, не склонного к колебаниям, нерешительности или раздумыванию над тонкостями умозаключений. Следует признать, что некоторые из ранних работ Пирса, казалось бы, потворствовали грубому «ничего-не-знанию»: «прагматизм, как правило, практикуется успешными людьми» (Peirce, 1934. P. 21), или «каждый из нас является страховой компанией» (Peirce, 1934. P. 220). Тем не менее, перед лицом попыток других представить прагматизм как своего рода шифр капитализма в сфере науки, Пирс не уставал повторять, что «значение [прагматизма] совершенно не лежит в плоскости индивидуальных реакций».

Пирс разделил процесс научного исследования на три категории: дедукция, индукция и то, что он определил как «абдукцию». Он мало что мог сказать по существу в отношении дедукции, хотя он действительно указывал, что дедуктивным путём, mutatis mutandis, не может быть достигнуто

ТЕRRА ECONOMICUS ^ 2013 Том 11 № 2

ТЕRRА ECONOMICUS ^ 2013 Том 11 № 2

никакой фактической новизны, и, следовательно, никакого прогресса (Peirce, 1958a. P. 47). Индукция играет гораздо более важную роль в его системе, и здесь, при обсуждении эмпирических исследований, Пирс пустил в ход как свой обширный опыт работы в качестве экспериментатора, так и интерес к теории вероятностей. Одним из важных стабилизирующих эффектов на пирсовское исследовательское сообщество стал его постулат, что количественная индукция является автоматически саморегулирующейся, хотя и в самой долгосрочной перспективе (Peirce, 1935. P. 80; Rescher, 1978)7. Однако ничто в этих работах не говорило в пользу или в поддержку наивного эмпиризма. Он давал комментарии по поводу той ограниченной роли, которую играл эксперимент в развитии современной механики (Peirce, 1935. P. 13). Он также отмечал, что гипотезу не следует отвергать сразу же, как только она вступает в противоречие с эмпирическими результатами, и что все хорошие теории всегда окружены полем противоречивых фактов (Peirce, 1958a. Pp. 54, 60). В этом отношении он, похоже, разделял озабоченность современников проблемой недостаточной определённости при принятии теории на основании «фактов» и тезисом Дюгема-Куайна, утверждающим, что никакая гипотеза не может быть окончательно фальсифицирована, потому что её всегда можно сделать устойчивой к критериям проверки, посредством корректировки сопутствующих вспомогательных гипотез (Harding, 1976).

Наиболее значимо утверждение Пирса о том, что индукция и дедукция, как совместно, так и по отдельности, не могут обеспечивать прогресс научных исследований. Это фактически было закреплено за третьей категорией - абдукцией: «Абдукция представляет собой процесс формирования объяснительной гипотезы. Это единственная логическая операция, которая вводит какую-либо новую идею; поскольку индукция делает не что иное, как определяет оценку, а дедукция лишь выводит необходимые следствия из чистой гипотезы» (Peirce, 1934. P. 106).

Из трёх методов именно абдукция непосредственно допускает герменевтическую манеру поведения, будучи методом, отвечающим за творчество, интерпретирование и инновации, что есть исторический процесс, проявляющийся в языке и социальном поведении, подчинённом самодисциплине нормативной логики. Вот почему «вопрос прагматизма ... представляет собой не что иное, как вопрос абдуктивной логики» (Peirce, 1934. P. 121).

Обсуждая абдукцию, Пирс часто применял язык «инстинктов», или эволюционных способностей, и такие метафоры часто переносились в работы Дьюи, Веблена и прочих ученых, попавших под влияние прагматизма. Уравнивание Пирсом абдукции с инстинктом, а смысла - с привычкой (Apel, 1981. P. 71), вероятно, поразит современного читателя как странная причуда; однако жёсткое неприятие Пирсом механического редукционизма должно сигнализировать о том, что эти пассажи не следует трактовать как предвосхищающие идеи социобиологии. Скорее, по-видимому, в их основе - утверждение о существовании наивной метафизики здравого смысла, которая служила источником фундаментальных гипотез в области естественного права для ранней физики. Учитывая дальнейший тезис Пирса, что сами естественные законы развиваются эволюционно (Peirce,

1935. P. 84), логично допустить, что он предполагал, что так же эволюционируют и источники вдохновения для научных гипотез. Пирс прямо заявлял, что физические законы эволюционируют во времени, потому что законы гомогенности можно различить только на фоне феномена стоха-стичности, который является их источником. Можно только восхищаться его прозорливостью в данном отношении, поскольку лишь после того, как эти его строки были написаны, физики начали осознавать их значимость в квантовой механике, космологии и других сферах8.

Невозможно дать исчерпывающую характеристику философии Пирса, не отдав ему должное как основателю семиотики, теории интерпретации символов и их взаимосвязей. Пирс полагал, что отношение символов в основе своей - это триада, включающая отношения между обозначением слова, обозначаемым объектом и интерпретатором. Значимость этой триады для Пирса основывается на его убеждённости в том, что философы-предшественники осуществляли попытки понять язык путём концентрации внимания лишь на одном-двух аспектах в отрыве от других, а данная практика, по его мнению, способствовала изоляции герменевтических аспектов исследования человека. Важным выводом из понятия триады стало то, что невозможно различить правила опосредуемого символами поведения посредством простого внешнего наблюдения; другими словами, не существует такой

7 Это утверждение о саморегулирующейся природе конкретно количественной индукции - пожалуй, одно из самых слабых мест в работах Пирса, ведь ни одного убедительного аргумента в пользу привилегированного характера количественных данных не приводится. На эту тему см.: (Kuhn, 1977). Более того, можно с лёгкостью смоделировать множество ситуаций, в которых повторные измерения не являются сходящимися по любому конкретному значению. Это особенно справедливо для неэргодических ситуаций, подобных тем, которые предусматривают «эволюционные» законы самого Пирса.

8 Пирс сделал ряд замечаний о роли принципов сохранения при создании картины статического механического мира (см., например: Peirce, 1935. Pp. 15, 20, 100). Любопытно сопоставить эти заявления с определением института как «социально сконструированным инвариантом», которое будет приведено ниже в данной статье. См. также: (Mirowski, 1984b).

вещи, как пассивное наблюдение за структурами правил (Mirowski, 1986a). Всё это не только предвосхищает критику поздним Витгенштейном правил и языковых игр, но и имеет глубокий смысл для позитивистских попыток объяснить структуры правил посредством механистических моделей.

Неудивительно, что философ, настолько сосредоточенный на изучении связей между социальными процессами и научным исследованием, был в достаточной степени знаком с социальными теориями его дней. Однако, как правило, редко говорится о том, что Пирс был враждебно настроен по отношению к ортодоксальным экономическим доктринам, и прямо-таки приходил в ярость, когда речь заходила о гедонизме и утилитарных доктринах (Peirce, 1958a. P. 43; Peirce, 1934. P. 59-60). Он писал: «Бентам, может быть, поверхностный логик; однако те истины, которые он увидел, - он их увидел превосходно. Что касается репутации вульгарного утилитариста, его вина не в том, что он слишком акцентируется на вопросе о том, что должно быть благом для того и для этого. Напротив, его вина - в том, что он никогда не акцентируется на этом вопросе в достаточной мере, или, вернее, он никогда не поднимает этот вопрос вообще. Он просто не идёт дальше рассмотрения текущих желаний, как будто желания - вне всякой диалектики» (Peirce, 1934. P. 98). Один этот отрывок очень удачно передаёт суть большинства последующих рассуждений Дьюи, гораздо более многословных и педантичных, о роли ценностей в исследовательском процессе.

В нескольких эссе Пирс изложил свои взгляды на американскую политическую экономию, обвинив её в «преувеличении благотворного влияния жадности» (Peirce, 1935. P. 193) и высказав недовольство тенденцией стремления к тому, чтобы их «мамона имела привкус Бога» (Peirce, 1935. P. 194). Эти обвинения были адресованы не только самым вульгарным апологетам политической экономии, но и некоторым из наиболее знаменитых авторов. (Искушённость Пирса в этом отношении может быть проиллюстрирована его перепиской с Саймоном Ньюкомбом, которая содержит, помимо прочих любопытных подробностей, начало дискуссии о роли математики в теории спроса и предложения (Eisele, 1957. P. 414)). Предпосылки утилитаризма оскорбляли его герменевтический взгляд на науку по нескольким пунктам: утилитаризм отрицал роль традиций в человеческом понимании действительности; он беспечно игнорировал несоизмеримость оценок; он не учитывал зависимость поведения от взаимодействия внутри сообщества и семантических процессов; он был несовместим с идеей эволюционных изменений, с абдукцией; и от него отдавало картезианским механическим редукционизмом. Хотя Пирс не ставил своей целью наметить контуры альтернативной политической экономии, в ретроспективе кажется очевидным, что тот, на кого оказали глубокое влияние мысли Пирса, конечно же, будет скептически относиться к неоклассической традиции.

Актуальность комплекса проблем, волновавших Пирса, - или, как он сам выразился, его «архитектоника», - поражает воображение. С некоторой торжественностью повествования, можно было бы поставить ему в заслугу, что он предвосхитил, в некоторых отношениях, тезис ДМД, поняв, что одним из наиболее ценных источников абдукции в науке стал перенос метафоры из одной сферы исследования в другую9. Тем не менее, Пирс, конечно же, находился определённо вне контекста «эры рэгтайма» американской культуры. Печально, что теоретик безграничного научного сообщества сам оказался исключён из этого сообщества в 1884 году, так и не получив больше никакой академической должности. В 1887 году он обосновался в Милфорде, штат Пенсильвания, - и проживал там практически в полной изоляции, не переставая писать рукописи, которые при его жизни так и остались никем не прочитанными и не опубликованными. Пирс не слишком беспокоился о том, чтобы его мысли можно было легко понять. Как писал Тэйер: «Пытаясь постичь философию Пирса, изложенную в этих томах [т.е., Collected Papers], состоящих из честолюбивых, но неоконченных сочинений, зачастую оказываешься в положении, мало чем отличающемся от положения кредиторов Пирса, приходивших в милфордский дом заполучить часть домашнего имущества в качестве компенсации долгов» (Thayer, 1981. P. 71).

Отчасти из-за этого изгнания получилось так, что, по большей части, многие узнали о прагматизме либо через Уильяма Джеймса, либо из работ Джона Дьюи.

REFERENCES

Ackermann R. (1985). Data, Instruments and Theory. Princeton: Princeton University Press.

Apel K. (1981). Charles S. Peirce: From Pragmatism to Pragmaticis. Amherst: University of Massachusetts Press.

9 Пирс представлял это так: «Но больших высот в науке достигнут в ближайшие годы те, кто преуспеет в адаптации методов одной науки к исследованиям в сфере другой науки. Вот где проявился наибольший прогресс уходящего поколения. Дарвин адаптировал биологию к методам Мальтуса и экономистов. Максвелл адаптировал методы доктрины шансов к теории газов, а методы термодинамики - к электричеству. ... Курно адаптировал методы вариационного исчисления к политической экономии» (Peirce, 1985a. P. 46). По данному вопросу см. также: (Mirowski, 1987a; Mirowski, 1989).

ТЕRRА ECONOMICUS ^ 2013 Том 11 № 2

ТЕRRА ECONOMICUS ^ 2013 Том 11 № 2

Ayres C. (1961). Towards a Reasonable Society. Austin: University of Texas.

Ayres C. (1962). The Theory of Economic Progress. New York: Schocken.

Ayres C. (1963). The legacy of Thorstein Veblen / In Institutional Economics, Berkeley: University of California Press.

Barnes B. and Shapin S. (eds.) (1979). Natural Order. Beverly Hills: Sage.

Bausor R. (1986). Reconstruction of Economic Theory / In Mirowski P. (ed.) Boston: Kluwer.

Bernstein R. (1966). John Dewey. New York: Washington Square.

Bernstein R. (1983). Beyond Objectivism and Relativism. Philadelphia: University of Pennsylvania Press.

BloorD. (1976). Knowledge and Social Imagery. London: Routledge & Kegan Paul.

Bloor D. (1982). Durkheim and Mauss Revisited. Studies in the History and Philosophy of Science, vol. 13, pp. 267-297.

Bush P.D. (1983). An exploration of the structural characteristics of a Veblen-Ayres-Foster defined institutional domain. Journal of Economic Issues, vol. 17, issue 1, pp. 35-66.

Cahn S. (ed.) (1977). New Studies on the Philosophy of John Dewey. Hanover: University Press of New England.

Commons J.R. (1934). Institutional Economics. New York: Macmillan.

Dennis K. (1982). Economic theory and the problem of translation. Journal of Economic Issues, vol. 16, no. 3, pp. 691-712.

Dewey J. (1931). Philosophy and Civilization. New York: Minton Balch.

Dewey J. (1938). Logic: The Theory of Inquiry. New York: Holt.

Dewey J. (1939a). John Dewey's Philosophy. New York: Modern Library.

Dewey J. (1939b). Theory of Valuation, vol. 2 of International Encyclopaedia of Unified Science, no. 4. Chicago: University of Chicago Press.

Douglas M. (1970). Natural Symbols. London: Barrie & Jenkins.

Douglas M. (1975). Implicit Meanings. London: Routledge & Kegan Paul.

Douglas M. (1986). How Institutions Think. Syracuse: Syracuse University Press.

Durkheim E. and Mauss M. (1903). Primitive Classification. London: Cohen & West.

Dyer A. (1986). Veblen on scientific creativity. Journal of Economic Issues, vol. 20, no. 1, pp. 21-41.

Eisele C. (1957). The Peirce-Newcomb correspondence. Proceedings of the American Philosophical Society, vol. 101, pp. 409-25.

Field A. (1979). On the explanation of rules using rational choice models. Journal of Economic Issues, vol. 13, no. 1, pp. 49-72.

Field A. (1984). Microeconomics, norms and rationality. Economic Development and Cultural Change, vol. 32, pp. 683-711.

Guth A. (1983). Speculations on the origin of the matter, energy and entropy of the universe / In Guth A. et al. (eds.) Asymptotic Realms of Physics. Cambridge, Mass.: MIT Press.

Hands D. (1985). Karl Popper and economic method. Economics and Philosophy, vol. 1, pp. 83-99.

Harding S. (ed.) (1976). Can Theories Be Refuted? Boston: Reidel.

James W. (1975). The Works of William James: Pragmatism. Bowers F. and Skrupskelis I.K. (eds.) Cambridge, Mass.: Harvard University Press.

Knorr-Cetina K. and Mulkay M. (1983). Science Observed, London: Sage.

Kuhn T. (1977). The Essential Tension. Chicago: University of Chicago Press.

Kuklick B. (1984). Seven thinkers and how they grew: Descartes, Spinoza, Leibnitz, Locke, Berkeley, Hume, Kant / In Rorey R., Schneewind J. and Skinner Q. (eds) Philosophy in History. Cambridge: Cambridge University Press.

LatourB. and Woolgar S. (1979). Natural Order. Beverly Hills: Sage.

Laudan L. (1984). Science and Values. Berkeley: University of California Press.

Layton E. (1962). Veblen and the engineers. American Quarterly, vol. 14, pp. 64-72.

Lepley R. (ed.) (1949). Value: A Cooperative Inquiry. New York: Columbia University Press.

Levine D. (1986). / In Mirowski P. Reconstruction of Economic Theory. Boston: Kluwer.

Liebhafsky H. (1986). Peirce on the summum bonum and the unlimited community. Journal of Economic Issues, vol. 20, pp. 5-20.

Mayhew A. (1981). Ayresian technology, technological reasoning, and doomsday. Journal of Economic Issues, vol. 15, pp. 513-20.

McFarland F. (1986). Clarence Ayres and his gospel of technology. History of Political Economy, vol. 18, pp. 617-37.

Mini P. (1974). Economics and Philosophy. Gainesville: University of Florida Press.

Mirowski P. (1981). Is there a mathematical neoinstitutional economics? Journal of Economic Issues, vol. 15, pp. 593-613.

Mirowski P. (1984a). Physics and the marginalist revolution. Cambridge Journal of Economics, vol. 8, pp. 361-79.

Mirowski P. (1984b). The role of conservation principles in 20th century economic theory. Philosophy of the Social Sciences, vol. 14, pp. 461-73.

Mirowski P. (1985). The Birth of the Business Cycle. New York: Garland.

Mirowski P. (1986a). Institutions as solution concepts in a game theory context / In Samuelson L. (ed.) Microeconomic Theory. Hingham, Mass.: Kluwer-Nijhoff.

Mirowski P. (1986b). Mathematical formalism and economic explanation / In Mirowski P. (ed.) The Reconstruction of Economic Theory. Hingham, Mass.: Kluwer-Nijhoff.

Mirowski P. (1987a). Shall I compare thee to a Minkowski-Ricardo-Leontief matrix of the Hicks-Mosak type? Economics and Philosophy, 3 (April).

Mirowski P. (1987b). What do markets do? Explorations in Economic History, vol. 24, pp. 107-29.

Mirowski P. (1988). Against Mechanism. Totawa, N.J.: Rowman & Littlefield.

Mirowski P. (1989). More Heat Than Light: Economics as Social Physics. New York: Cambridge University Press.

Mirowski P. (1990). Learning the meaning of a dollar. Social Research, vol. 57, pp. 689-718.

Mitchell W. (1937). The Backward Art of Spending Money. New York: McGraw Hill.

Peirce Ch.S. (1934). Collected Papers, vol. 5. Cambridge: Harvard University Press.

Peirce Ch.S. (1935). Collected Papers, vol. 6. Cambridge: Harvard University Press.

Peirce Ch.S. (1958a). Collected Papers, vol. 7. Cambridge: Harvard University Press.

Peirce Ch.S. (1958b). Collected Papers, vol. 8. Cambridge: Harvard University Press.

PolanyiK. (1968). The Great Transformation. Boston: Beacon.

Radnitzky G. (1973). Contemporary Schools of Metascience. Chicago: Regnery.

Ramstaad Y. (1986). A pragmatist's quest of holistic knowledge. Journal of Economic Issues, vol. 20, pp. 1067-1106.

RescherN. (1978). Peirce's Philosophy of Science. Notre Dame: University of Notre Dame.

Rickman H.P. (1976). Introduction / In Dilthey W. Selected Writings. New York: Cambridge University Press.

Rorty R. (1979). Philosophy and the Mirror of Nature. Princeton: Princeton University Press.

Rorty R. (1986). The contingency of language. London Review of Books, vol. 3, pp. 3-7.

Rorty R., Schneewind J. and Skinner Q. (eds.) (1984). Philosophy in History. Cambridge: Cambridge University Press.

Rutherford M. (1981). Clarence Ayres and the instrumentalist theory of value. Journal of Economic Issues, vol. 15, pp. 657-74.

Samuels W. (1978). Information systems, preferences and the economy in the JEI. Journal of Economic Issues, vol. 12, pp. 23-42.

SchefflerI. (1974). Four Pragmatists. New York: Humanities.

Suppe F. (1977). Structure of Scientific Theories. Urbana: University of Illinois Press.

ThayerH.S. (1981). Meaning and Action. Indianapolis: Hackett.

Tiles M. (1984). Bachelard: Science and Objectivity. Cambridge: Cambridge University Press.

Veblen T. (1914). The Instinct of Workmanship. New York: Macmillan.

Veblen T. (1923). Absentee Ownership. New York: Heubsch.

Veblen T. (1933). The Vested Interests and the Common Man. New York: Viking.

Veblen T. (1934). Essays in Our Changing Order. New York: Viking.

Veblen T. (1969). The Place of Science in Modern Civilization. New York: Capricorn.

Waller W. (1982). The evolution of the Veblenian dichotomy. Journal of Economic Issues, vol. 16, pp. 757-771.

WhiteM. (1949). Social Thought in America. New York: Viking.

Wilber C. and Harrison R. (1978). The methodological basis in institutional economics. Journal of Economic Issues, vol. 12, pp. 61-90.

(ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ)

ТЕRRА ECONOMICUS ^ 2013 Том 11 № 2