Научная статья на тему 'Эксцентричные персонажи в романе Диккенса "Дэвид Копперфильд" и мотив предчувствий'

Эксцентричные персонажи в романе Диккенса "Дэвид Копперфильд" и мотив предчувствий Текст научной статьи по специальности «Языкознание и литературоведение»

CC BY
1314
114
i Надоели баннеры? Вы всегда можете отключить рекламу.
Ключевые слова
"ДЭВИД КОППЕРФИЛЬД" / ФАНТАЗИЯ / ЭКСЦЕНТРИЧНОСТЬ / ПРЕДЧУВСТВИЕ / РОМАН-ФЕЛЬЕТОН / СКАЗОЧНОСТЬ / ТЕАТРАЛЬНОСТЬ / ЛИТЕРАТУРНЫЙ СТИЛЬ / "DAVID COPPERFIELD" / FANCY (FANTASY) / ECCENTRICITY / PREMONITION / SERIALISED NOVEL / FAIRY-TALE / THEATRICS / LITERARY STYLE

Аннотация научной статьи по языкознанию и литературоведению, автор научной работы — Крупенина Мария Игоревна

Роман становления «Дэвид Копперфильд» Чарльза Диккенса примечателен внутренней организацией, обнаруживающей литературную манеру автора. «Романы-фельетоны» Диккенса демонстрируют продуманное единство содержания и формы, что позволяет говорить о существовании общих компонентов, составляющих эти произведения. Как отмечалось в литературоведении, единый тон всем романам Диккенса придает особый «налет» «фантастического ». Значимость концепта «фантазии» для творчества данного писателя-реалиста позволяет обратить внимание на важнейшую структурную компоненту, отмеченную «фантастичностью» и присутствующую, в частности, в романе «Дэвид Копперфильд»: на так называемые «моменты предчувствий», переживаемые персонажами. Предчувствия, какими бы невероятными они ни казались при первом упоминании, нередко оправдываются по ходу действия. Анализ эпизодов, связанных с предчувствиями героев как реализовавшимися, так и ложными, а также содержащих «фантастические» (сказочные, эксцентричные, театрализованные) портреты, позволяет продемонстрировать, в чем конкретно выражается индивидуальная манера диккенсовского письма.

i Надоели баннеры? Вы всегда можете отключить рекламу.
iНе можете найти то, что вам нужно? Попробуйте сервис подбора литературы.
i Надоели баннеры? Вы всегда можете отключить рекламу.

Eccentric characters in Dickens’s novel "David Copperfield" and the motif of premonition

The coming-of-age story "David Copperfield" by Charles Dickens is notable for its internal organisation, revealing the literary style of the author. Dickens’ serialised novels demonstrate a thoughtful unity of content and form. This makes it possible to speak of the existence of common components, making up his works. The unified tone of all Dickens’s works is reached by a special "touch" of the "fantastic", what has already been noted in literary criticism. The significance of the concept of "fancy" for creative work of this realist writer allows us paying attention to the most important "fantastic" structural component in "David Copperfield" the so-called "premonition moments", experienced by the characters. Even if premonitions may seem incredible at the first mention, they are often justified in the course of action. An analysis of the episodes associated with the premonitions of the characters, both accurate and inaccurate, as well as those containing "fantastic" (fabulous, eccentric, theatrical) portraits, allows us demonstrating how exactly the writer’s individual manner of writing manifests itself.

Текст научной работы на тему «Эксцентричные персонажи в романе Диккенса "Дэвид Копперфильд" и мотив предчувствий»

DOI 10.34216/1998-0817-2019-25-3-67-71 УДК 821(4).09"19"

Крупенина Мария Игоревна

Институт мировой литературы им. А.М. Горького Российской академии наук, г. Москва

j.s.y.zero4@mail.ru

ЭКСЦЕНТРИЧНЫЕ ПЕРСОНАЖИ В РОМАНЕ ДИККЕНСА «ДЭВИД КОППЕРФИЛЬД» И МОТИВ ПРЕДЧУВСТВИЙ

Роман становления «Дэвид Копперфильд» Чарльза Диккенса примечателен внутренней организацией, обнаруживающей литературную манеру автора. «Романы-фельетоны» Диккенса демонстрируют продуманное единство содержания и формы, что позволяет говорить о существовании общих компонентов, составляющих эти произведения. Как отмечалось в литературоведении, единый тон всем романам Диккенса придает особый «налет» «фантастического». Значимость концепта «фантазии» для творчества данного писателя-реалиста позволяет обратить внимание на важнейшую структурную компоненту, отмеченную «фантастичностью» и присутствующую, в частности, в романе «Дэвид Копперфильд»: на так называемые «моменты предчувствий», переживаемые персонажами. Предчувствия, какими бы невероятными они ни казались при первом упоминании, нередко оправдываются по ходу действия. Анализ эпизодов, связанных с предчувствиями героев - как реализовавшимися, так и ложными, - а также содержащих «фантастические» (сказочные, эксцентричные, театрализованные) портреты, позволяет продемонстрировать, в чем конкретно выражается индивидуальная манера диккенсовского письма.

Ключевые слова: «Дэвид Копперфильд», фантазия, эксцентричность, предчувствие, роман-фельетон, сказочность, театральность, литературный стиль.

Роман Диккенса «Дэвид Копперфильд» (май 1849 - ноябрь 1850) - это роман воспитания (Bildungsroman), который является автобиографией заглавного героя, где зафиксированы не только этапы становления Дэвида как «человека, вырабатывающего характер» ("training to be himself a man of character"), но и этапы его становления как писателя, проницающего характеры других людей и способного создать ярких героев [10, с. 784].

Кроме того, «Дэвид Копперфильд» - это еще и роман-фельетон, где прерывистость фельетонной формы сочетается с жанром романа, запечатлевшем «длящуюся историю». Для того чтобы сохранить интерес читателей, каждый ежемесячный выпуск романа-фельетона должен был быть привлекательным для них, интригующим, что требовало от автора использования особых приемов повествования и особого литературного стиля. В российском литературоведении Д.М. Урнов характеризовал этот стиль как «эссеистический»: «стилистическая традиция, на которую опирался Диккенс, -эссеизм - английский, умение "коснуться до всего слегка" - традиция, малоразвитая в Германии и практически не существовавшая в России» [4, с. 489]. Английские и американские исследователи творчества Диккенса указывают также на сказочную манеру диккенсоновского повествования, на умение писателя создавать атмосферу загадочного и фантастичного [11]. Диккенсовскую фантастичную декоративность отмечали и наши отечественные исследователи: «диккенсовский "мир" - декоративен, как сценическая площадка, отражающая действительность и вместе с тем совершенно отграниченная от нее» [4, с. 483].

Таким образом, реалист-Диккенс уделял немалое внимание «фантазии» (fancy) как эстетической

категории, которая в английской эстетике обрела особую популярность в XVIII в., затем была отодвинута на второй план романтиками, отдававшими предпочтение «менее иллюзорному» «воображению» (imagination), а затем была снова оживлена сказочниками и поэтами викторианской эпохи [9].

Литературоведы неоднократно подчеркивали, что все свои произведения Диккенс писал с налетом фантазии, и повседневную реальность он изображал через посредство «фантастичного», сказочного, неправдоподобного: «Все, что он написал, он пропустил через призму фантазии <...> именно так ему виделся мир действительно существующий - и вместе с тем трансформированный, по-мирски обыденный - и в то же время преображенный» [11, с. 70].

В.Б. Шкловский рассматривал сочетание загадочного и реального в повествовании Диккенса, акцентируя внимание на особых моментах «узнавания», несущих в себе «раскрытие тайны». В то время как повествование в романе могло ввести читателей в заблуждение относительно будущих происшествий и словно подготавливало эту ошибку, факт случившегося «узнавания» расставлял всё по местам, ибо «прозрение обладает этической стороной» [7, с. 250]. В частности, Шкловский отмечал: «ложная разгадка - истинная разгадка и составляет технику организации тайны; момент перехода от одной разгадки к другой есть момент развязки» [7, с. 150]. Согласно Шкловскому, литературный метод Диккенса основывается на том, что он создал определенную формулу, «обновив роман с узнаваниями и тайнами» [6, с. 262]: «Мировоззрение писателя, умение его восстанавливать различие в обыденном, давать конкретные видения и добираться до сущности вещей у Диккенса останавливается на удивлении» [6, с. 323].

© Крупенина М.И., 2019

Вестник КГУ № 3. 2019

67

Здесь, исследуя стиль Диккенса, мы будем отталкиваться от английской эстетики «фантастичного», которая окрашивает многие эпизоды романа «Дэвид Копперфильд», связанные с суевериями, приметами и предчувствиями героев. В центре нашего внимания - «моменты предчувствий». С одной стороны, это переживания и мысли героев романа, пытающихся предвосхитить будущее (образный уровень). С другой стороны, это фрагменты романа, в которых предчувствия описаны, подтверждены или опровергнуты (уровень текста). Если предчувствие героя оправдывается, то можно сказать, что герой получил опыт узнавания. Однако многие предчувствия в «Дэвиде Копперфильде» оказываются всего лишь заблуждениями, пустыми фантазиями героев, которые не оправдываются.

Описывая множество предчувствий - как верных, так и ошибочных, - Диккенс вырабатывает свою индивидуальную манеру повествования, свой стиль. Под стилем мы здесь подразумеваем литературоведческую категорию, которая в российском литературоведении традиционно понимается как некое «известное целое, выражающееся в особенностях художественной речи, композиции, сюжета и т. п. (но не сводимое к ним), как единая устремленность, проникающая все частности» [2, с. 13]. Стиль есть «подчиненность текста эстетической идее, которая сообщает единство всем компонентам произведения и окрашивает своим присутствием разные пласты художественной формы: от речевого (например, система опорных слов) до композиционного (опорные мотивы и формы изображения)» [5, с. 13].

Что касается опорного термина «фантазия» (fancy) и однокоренных с ним слов (например, «фантастический» - fanciful), то в романе «Дэвид Копперфильд» они употребляются многократно (хотя в русских переводах часто заменяются иными словами или вовсе опускаются). Для наглядности приведем несколько примеров. «Они [ книги] не давали потускнеть моей фантазии» [1, с. 53] (ТИеу [books] kept alive my fancy) [8, гл. IV]; «Мне почудилось, что этот человек похож на некое мстительное существо, которое перевешало всех своих врагов и теперь радуется и веселится» [1, с. 158] (I fancied that he looked like a man of a revengeful disposition, who had hung all his enemies, and was enjoying himself) [8, гл. XIII]; «Мне как будто помогала переносить созданная моей фантазией картина - образ моей юной матери» [1, c. 165] (I seemed to be sustained and led on by my fanciful picture of my mother in her youth) [8, гл. XIII]; «Но теперь вокруг была тьма, и от этого буря стала еще ужаснее» [1, c. 668] (But there was now a great darkness besides; and that invested the storm with new terrors, real and fanciful) [8, гл. LV; дословно: «еще реальнее и вместе с тем фантастичнее»].

Диккенс использует и синонимы слова «фантастичный». Согласно Большому Оксфордскому

словарю английского языка (the Oxford English Dictionary), к синонимам слова «fanciful» (фантастичный) в XIX в. относились, как и в наше время, следующие слова: «whimsical» (причудливый), «dreamy» (сказочный), «daydreaming» (мечтательный), «chimerical» (несбыточный), «head in the clouds» (витающий в облаках), «fantastic» (фантастический), «romantic» (романтичный), «odd» (чудаковатый), «imaginary» (воображаемый), «unreal» (нереальный) и др. Многие из этих синонимов неоднократно фигурируют на страницах романа.

Частое обращение Диккенса к понятию «фантазия» сопровождается соответствующим образным рядом. Писатель описывает персонажей романа в сказочных тонах (малышка Эмли, Агнес Уикфилд), прибегая к элементам театральности (Стирфорт, мистер Микобер) и эксцентричности (Бетси Тротвуд, мистер Дик) [3]. При этом у Диккенса «перемещения из реального мира в мир фантастичного и обратно совершаются для читателя незаметно и, во всяком случае, естественным и занимательным образом» [4, c. 489]. Действительно, в этом романе «знаки, чудеса, предсказания, чары и привидения - множество элементов и предзнаменований влиятельного невидимого мира - играют ключевую роль» [11, c. 194].

Диккенс группирует сказочные и эксцентричные образы путем описания предчувствий, посещающих героев романа. Вереница эпизодов с предчувствиями составляет своеобразный стержень повествования, а сами мгновения предчувствий выступают как некая структурная составляющая, обнаруживающая увлечение рассказчика фантастическим. Таким образом, в тексте романа реализуется индивидуальная писательская манера Диккенса.

Для иллюстрации сказанного остановимся на нескольких примерах, где мотив предчувствий (оправдавшихся и неоправдавшихся) реализован в конкретных художественных образах и связан с эксцентричными портретами персонажей.

Как пишет Диккенс, дар «предчувствовать» дан Дэвиду Копперфильду от рождения, а момент его появления на свет окутан сказочным ореолом. Дэвид рождается в пятницу в полночь. Приняв во внимание час рождения героя, не приходится удивляться, что ему было предсказано, что, во-первых, он будет несчастлив, а во-вторых, будет способен видеть привидения и духов. Дэвид-рассказчик сразу шутливо отмечает, что второе предсказание не сбылось. Однако скоро читателю станет ясно, что герой умеет «видеть духов» в переносном смысле слова: у него богатая интуиция, позволяющая «прозревать» истинную «сущность» окружающих его людей. Оправдавшееся «доброе» предчувствие Дэвида связано с фигурой его чудаковатой двоюродной бабушки Бетси Тротвуд. Во-первых, ее эксцентричность обусловлена ее сознательным

68

Вестник КГУ ^ № 3. 2019

отказом придерживаться общепринятых норм поведения среди викторианских женщин. В отличие, к примеру, от кроткой, мягкой и податливой матери Дэвида, Бетси Тротвуд представлена как «грозная особа» с весьма неуживчивым характером. Во-вторых, ее личность не лишена сказочных элементов: она внезапно появляется еще до рождения Дэвида и, как обиженная фея, также спонтанно исчезает, узнав, что рождается не девочка, а мальчик. При данных обстоятельствах можно говорить, что Диккенс использует аллюзию к сказке «Спящая красавица». Однако в отличие от злой колдуньи, представленной в сказке, Бетси Тротвуд в действительности оказывается доброй феей.

Выброшенный во взрослую жизнь, потеряв мать и надежду на будущее, Дэвид перебирает в памяти осколки прошлого и вспоминает, как при жизни мать рассказывала, что при единственной встрече с его двоюродной бабушкой ей «почудилось, будто мисс Бетси коснулась ее волос, коснулась ласковой рукою» (гл. I) [1, с. 12] ("She had a fancy that she felt Miss Betsey touch her hair, and that with no ungentle hand") [8, р. 12].

Именно это воспоминание вызывает у него «доброе» предчувствие относительно бабушки: «Я не мог забыть, что моей матери казалось, будто она почувствовала, как прикоснулась к ее прекрасным волосам моя бабушка, прикоснулась нежной рукой» (гл. XII) [1, с. 155] ("I couldn't forget how my mother had thought that she felt her touch her pretty hair with no ungentle hand") [8, р. 155]. Более того, это «живое» воспоминание позволяет Дэвиду преодолеть все трудности в поисках бабушки: «Но и эту беду, и все другие беды, с какими сталкивался я во время моего путешествия, мне как будто помогала переносить созданная моей фантазией картина - образ моей юной матери перед появлением моим на свет» (гл. XIII) [1, c. 165]. Когда, отыскав бабушку, Дэвид проводит первую ночь в своем новом доме, он описывает, как ему почудилось, будто она подошла к нему и ласково глядела на него: «Быть может, то был сон, порожденный фантазией (fancy), так долго занимавшей мои мысли, но проснулся я под впечатлением, будто бабушка подошла и наклонилась надо мной, откинула мне волосы с лица, поудобнее положила мою голову и постояла рядом с диваном, глядя на меня» (гл. XIII) [1, c. 171]. Впоследствии предчувствие Дэвида оправдывается: если изначально он и побаивается мисс Бетси в силу ее непредсказуемости, то со временем он переосмысливает свое первоначальное предубеждение и постигает, что эксцентричность бабушки -не что иное, как маска, под которой скрывается ее честная и добрая натура.

Предчувствие совершенно иного толка связано у героя с образом Урии Хипа. С самой первой встречи в отношениях с Урией у Дэвида зарождаются недобрые чувства, настороженность. Еще до того,

как Урия явился взору Дэвида, герой отмечает, как увидел в окне первого этажа дома Уикфилдов некое мертвенное лицо: «в конце первого этажа... появилась и тотчас же исчезла физиономия, напоминавшая лицо мертвеца» (гл. XV) [1, с. 190]. Во всех последующих описаниях Дэвида Урия представлен как дьявольское существо, «извивающееся» подобно змею. Отвратительность змеиных повадок Урии усугубляется характеристикой его глаз, напоминающих «два красных солнца» (гл. XV) [1, с. 193]. Дэвид описывает не только ненавистную внешность Хипа, но и свои физические ощущения от соприкосновения с ним. Например, при рукопожатии Дэвид отмечает, насколько рука Урии была липкой и неприятной на вид: «Ох, какая это была липкая рука! Рука призрака - и на ощупь и на взгляд! Потом я тер свою руку, чтобы ее согреть и стереть его прикосновение!» (гл. XV) [1, с. 196], а когда Хип навязывался Дэвиду в гости, последнему казалось, будто он «приютил какую-то нечисть» (гл. XXV) [1, с. 330].

Дэвид чувствует вероломство Урии наяву и во сне. Находясь в состоянии бодрствования, герой выглядывает в окно и внезапно замечает в чертах архитектурного украшения здания, горгульи, сходство со знакомым ему лицом: «Я выглянул из окна и увидел, что одна из голов, вырезанных на концах стропил, искоса посматривает на меня; вдруг мне почудилось, будто это Урия Хип, попавший туда неведомо как, и я поспешил захлопнуть окно» (гл. XV) [1, с. 196]. В сновидениях Хип, словно кошмар, преследует Дэвида в образе пирата: «Приснилось мне, между прочим, что, спустив на воду дом мистера Пегготи, он направился в пиратскую экспедицию, причем на верхушке мачты развевался черный флаг с надписью "Руководство Тидда", и под этим дьявольским флагом он увлекал меня и малютку Эмили к Испанскому морю, чтобы там утопить» (гл. XVI) [1, с. 205-206]. Ког -да Урия объявляет Дэвида первым человеком, «заронившим искру честолюбия в [его] смиренную душу» (гл. XXV) [1, с. 326], Дэвид, вспомнив старые беседы с Урией о юридической карьере и о прелестной Агнес, вдруг начинает понимать, какими амбициями живет Хип и какие планы вынашивает (гл. XXV). Подсознательная нелюбовь Дэвида к Урии, плохие предчувствия не обманывают героя и в итоге полностью оправдываются.

Не вполне оправдываются добрые предчувствия Дэвида при встрече с Дорой Спенлоу, дочерью проктора, на учебу к которому Дэвид поступает по окончанию школы. С первой встречи Дэвид воспринимает девушку в волшебно-сказочном ореоле: в его описаниях она представлена как «фея, сильфида, неземное существо». Свою влюбленность Дэвид метафорически сравнивает с погружением в море, описывая «захлестнувшие» его чувства и «растворение» в пучине любви [1,

Вестник КГУ № 3. 2019

69

c. 404] ("I was steeped in Dora"). Тем не менее «растворение» в любви не приносит Дэвиду счастья. Образ Доры, влекущий, чудесный и ассоциирующийся у Дэвида с райским садом его детства, постепенно омрачается. По ходу действия в описаниях Доры появляются отсылки к образу воды как к символу пагубной страсти. Но Дэвид не желает верить своим подсознательным предостережениям. Не помогают и вполне четко произнесенное предостережение бабушки, считавшей Дору не лучшей парой для своего внука: бабушка сказала Дэвиду о его «слепоте» и вспомнила, что его родной отец с раннего детства бегал за «восковыми куклами» (гл. XIII) [1, с. 172]. Только безвременная смерть Доры, уже ставшей его законной женой, заставляет Дэвида «прозреть» и признать, что причиной его неудавшегося брака послужил его собственный эгоизм, сделавший его глухим к своему внутреннему голосу.

Среди ложных, неоправдавшихся предчувствий Дэвида упомянем то, которое зародилось у героя еще в школьные годы, при посещении дома пожилого профессора Стронга и его юной супруги Анни. Каждый раз, отправляясь туда в гости в сопровождении мистера Уикфилда и его дочери Агнес, Дэвид отмечал «странную, никогда не ослабевавшую напряженность» [1, с. 208] в отношениях Анни и Уикфилда, словно Уикфилд, будучи добрым другом профессора, не доверял его юной спутнице. С течением времени эта отстраненность превратилась в настоящую пропасть. Дэвид, любивший своего наставника Уикфилда и веривший ему, тоже проникается сомнениями относительно добродетельности прекрасной Анни и признает, что «не доверял непринужденности ее манер и ее обаянию» (гл. XIX) [1, с. 244]. Дэвид утверждается в своей неприязни к юной жене Стронга, став свидетелем одной сцены: однажды Джек Мелдон, кузен Анни, отбывающий в Индию, незаметно забирает с груди молодой женщины вишневую ленту и уносит ее с собой: «с грохотом промчался мимо меня мистер Джек Мелдон, я отчетливо разглядел, что у него лицо взволнованное, а рука сжимает какой-то предмет вишневого цвета» (гл. XVI) [1, с. 212]. У Дэвида зарождаются подозрения о супружеской неверности Анни. Не имея верных тому доказательств, Дэвид не выражает открыто свои подозрения, однако отмечает, что не хотел бы видеть свою подругу детства Агнес в компании этой молодой женщины: «видя рядом с ней Агнес и думая о том, как добра и правдива Агнес, я начинал убеждаться, что эта дружба нежелательна» (гл. XIX) [1, с. 244]. Годы спустя, когда Дэвид сделался взрослым юношей, всем недобрым подозрениям, связанным с Анни Стронг, внезапно приходит конец. Думы о ее супружеской измене полностью развеиваются. Плохие предчувствия оказываются заблуждениями. Всё это выясняется

в ходе дружеской и семейной беседы, инициатором которой выступил приятель бабушки мистер Дик (гл. XLV). Выясняется, что у Джека Мелдона и Анни - полное «несходство характеров», и с ним Анни никогда не могла бы быть счастлива. Что касается мужа, профессора Стронга, то Анни его понимает и уважает - и потому ее супружеская «любовь крепка как скала и будет длиться вечно» [1, с. 564]. Став свидетелем обнаружения истинных дум и переживаний Анни и преодолев свои старые недобрые предчувствия и подозрения, Дэвид начинает понимать, на каких чувствах зиждется настоящая любовь. Словно пелена спадает с глаз Дэвида, и он наконец прозревает, догадавшись, что душой и сердцем он давно любит Агнес Уикфилд.

Мы имели возможность убедиться, что практически все персонажи романа Диккенса «Дэвид Копперфильд» описаны с некоторым налетом загадочной фантастичности. Некоторые из них ассоциируются со сказочными образами - это дивные портреты малютки Эмили, представленной прекрасной эльфийской девой, и Доры, выступающей в роли «феи, сильфиды или неземного существа». Понятие «фантастический» подразумевает также эксцентричность, чудаковатость. К таким образам относятся мисс Маучер, двоюродная бабушка Дэвида - Бетси Тротвуд, а также мистер Дик. Их эксцентричность выступает как качество, необходимое для «утверждения личной свободы героя» (an assertion of individual liberty) [10, с. 782] и представляет собой маску, под защитой которой укрыты лучшие качества героев: их нравственность и честность. В моменты откровения истинное благородство чудаков Диккенса прорывается наружу.

Еще одна группа персонажей наделена импозантными театральными жестами. Это мистер Микобер и «байронический» Стирфорт. Впечатление театральности, произведенное позерством этих персонажей, усиливается реминисценциями из трагедий Шекспира, в частности из «Гамлета» и «Макбета». Писатель вкладывает прямые цитаты из Шекспира в уста второстепенных героев. К примеру, словами Гамлета пользуется мистер Микобер, стремясь разоблачить лицемерие и двуличность Урии Хипа: «А засим я стал чахнуть, бледнеть и увядать, если осмелюсь выразиться о себе словами Шекспира» (гл. LII) [1, с. 635]. Стирфорт, замышляя свой коварный план соблазнения невинной Эмили и созерцая огонь в камине, где он угадывал то появляющиеся, то исчезающие фантастические фигуры, вдруг «как Макбет театрально восклицает: "Уж нет его - и человек я снова"» (гл. XXII) [1, с. 278]. Характеризуя главного героя - Дэвида Копперфильда, - рассказчик использует имплицитные отсылки к трагедиям У. Шекспира.

Опираясь на скрытые аллюзии, Диккенс нагнетает атмосферу близящейся «беды», катастрофы. В романе описано, как Дэвида посещает то или

70

Вестник КГУ № 3. 2019

иное предчувствие. Наблюдая за ходом своих мыслей и оценивая верность или ошибочность своей интуиции, оправдавшихся или неоправдавшихся в итоге предчувствий, Дэвид Копперфильд приобретает жизненный опыт, способствующий становлению его характера. Временами рассказчик включает шекспировские реминисценции в далекие воспоминания о давно ушедших днях. Пример тому - неожиданное сравнение доктора Чилиппа, принимавшего роды у матери Дэвида, с «призраком из Гамлета»: якобы доктор ступал по дому столь же тихо (гл. I) [1, с. 16]. Гамлетовские мотивы, ненавязчиво включенные в начало романа, отдаются эхом в следующих главах, где условно воскрешены фигуры вероломной матери «юного принца» и злого отчима-убийцы.

Фантастическое содержание театральных сюжетов, сказок, суеверий используется Диккенсом как комментарий к событиям реалистичной биографии английского юноши викторианской эпохи, а наиболее тесное совмещение пластов реального и фантастического приходится в романе на эпизоды, где описаны разнообразные предчувствия героев - главных и второстепенных. В этом состоит одна из характерных особенностей писательской манеры Диккенса.

Библиографический список

1. Диккенс Ч. Собрание сочинений: в 10 т. Т. 6. Жизнь Дэвида Копперфильда, рассказанная им самим: роман / пер. с англ. В. Кривцовой и Е. Ланна; послесл. Н. Михальской; коммент. Е. Ланна. - М.: Худож. лит., 1984. - 751 с.

2. Кожинов В.В. Введение // Смена литературных стилей: на материале русской литературы Х1Х-ХХ вв. / Ин-т мировой литературы им. А.М. Горького АН СССР. - М.: Наука, 1974. - 386 с.

3. Потанина Н.Л. Игровое начало в художественном мире Чарльза Диккенса: дис. ... д-ра фи-лол. наук. - Тамбов, 1998. - 370 с.

4. Урнов Д.М. Предметность в стиле (Диккенс) // Типология стилевого развития Нового времени (Теория литературных стилей) / ИМЛИ РАН. - М.: Наука, 1976. - С. 473-493.

5. Халтрин-Халтурина Е.В. «Поэзия воображения» в Англии конца XVIII - начала XIX в. (стилевая динамика в эпоху романтизма): автореф. . д-ра филол. наук. - М.: ИМЛИ, 2012. - 38 с.

6. Шкловский В.Б. Избранное: в 2 т. Т. 1. Повести о прозе: Размышления и разборы. - М.: Худож. лит., 1966. - 335 с.

7. Шкловский В.Б. О теории прозы. - М.: Федерация, 1929. - 265 с.

8. Dickens Ch. David Copperfield. - Norton Critical Editions, 1990. - XII+854 p.

9. Robinson J.C. Unfettering poetry: The Fancy in British Romanticism. - N.Y.: Macmillan, 2006. -X+301 p.

10. Saville J.S. Eccentricity as Englishness "David Copperfield" // Studies in English Literature, 1500 -1900. - 2002. - Vol. 42, No. 4. - Р. 781-797.

11. Stone H. Dickens and the Invisible World: Fairy Tales, Fantasy, and Novel-Making. - Indiana University Press, 1979. - 370 p.

References

1. Dikkens CH. Sobranie sochinenij: v 10 t. T. 6. ZHizn' Devida Kopperfil'da, rasskazannaya im samim: roman / per. s angl. V. Krivcovoj i E. Lanna; poslesl. N. Mihal'skoj; komment. E. Lanna. - M.: Hudozh. lit., 1984. - 751 s.

2. Kozhinov VV Vvedenie // Smena literaturnyh stilej: na materiale russkoj literatury XIX-XX vv. / In-t mirovoj literatury im. A.M. Gor'kogo AN SSSR. - M.: Nauka, 1974. - 386 c.

3. Potanina N.L. Igrovoe nachalo v hudozhestvennom mire CHarl'za Dikkensa: dis. ... d-ra filol. nauk. - Tambov, 1998. - 370 s.

4. Urnov D.M. Predmetnost' v stile (Dikkens) // Tipologiya stilevogo razvitiya Novogo vremeni (Teoriya literaturnyh stilej) / IMLI RAN. - M.: Nauka, 1976. - S. 473-493.

5. Haltrin-Halturina E.V. «Poeziya voobrazheniya» v Anglii konca XVIII - nachala XIX v. (stilevaya dinamika v epohu romantizma): avtoref. ... d-ra filol. nauk. - M.: IMLI, 2012. - 38 s.

6. SHklovskij VB. Izbrannoe: v 2 t. T. 1. Povesti o proze: Razmyshleniya i razboiy. - M.: Hudozh. lit., 1966. - 335 s.

7. SHklovskij V.B. O teorii prozy. - M.: Federaciya, 1929. - 265 s.

8. Dickens Ch. David Copperfield. - Norton Critical Editions, 1990. - XII+854 p.

9. Robinson J.C. Unfettering poetry: The Fancy in British Romanticism. - N.Y.: Macmillan, 2006. -X+301 p.

10. Saville J.S. Eccentricity as Englishness "David Copperfield" // Studies in English Literature, 1500 -1900. - 2002. - Vol. 42, No. 4. - R. 781-797.

11. Stone H. Dickens and the Invisible World: Fairy Tales, Fantasy, and Novel-Making. - Indiana University Press, 1979. - 370 p.

Вестник КГУ _J № 3. 2019

71

i Надоели баннеры? Вы всегда можете отключить рекламу.