Научная статья на тему 'Структура авторского «я» в поэзии бориса Рыжего'

Структура авторского «я» в поэзии бориса Рыжего Текст научной статьи по специальности «Языкознание и литературоведение»

CC BY
569
118
i Надоели баннеры? Вы всегда можете отключить рекламу.
Ключевые слова
Б. РЫЖИЙ / "Я" И "ДРУГОЙ" / СУБЪЕКТНАЯ СТРУКТУРА / ПОЛИФОНИЯ / ДИАЛОГИЧЕСКИЕ ОТНОШЕНИЯ В ЛИРИКЕ / BORIS RYZHY / "ME" AND "OTHER ONE" / SUBJECT STRUCTURE / POLYPHONY / DIALOGIC RELATIONS IN LYRICAL POETRY

Аннотация научной статьи по языкознанию и литературоведению, автор научной работы — Бокарев Алексей Сергеевич

Статья обращена к рассмотрению субъектной организации поэзии Б. Рыжего, а именно принципа полифонии, которым определяется структура лирического «я» в ряде его стихотворений. Доказывается, что субъект высказывания у него зачастую распадается на две внутренне связанных ипостаси, одна из которых приближается к авторскому полюсу, а другая фактически сливается с геройным. Особенностями их взаимоотношений преимущественно диалогического характера как раз и обусловливается поэтика конкретного текста. Подробный анализ стихотворений «Ода», «Темнеет в восемь даже вечер...» и «Мой герой ускользает во тьму» позволяет выявить градацию субъектных форм, в которых реализуется полифония в поэзии Рыжего, а также ключевые структурные признаки каждой из них.

i Надоели баннеры? Вы всегда можете отключить рекламу.
iНе можете найти то, что вам нужно? Попробуйте сервис подбора литературы.
i Надоели баннеры? Вы всегда можете отключить рекламу.

The structure of the author’s self in the poetry of Boris Ryzhy

The article is devoted to the consideration of the subject organisation of Boris Ryzhy’s poetry, namely the principle of polyphony, which determines the structure of the lyric self in a number of his poems. It is proved that the subject of the utterance in him often breaks up into two internally connected hypostases, one of which approaches the author’s pole, and the other, in fact, merges with the hero pole. The specific features of their mutual relations mostly of a dialogic nature are precisely the reason for the poetics of a specific text. A detailed analysis of the poems "Ode", "It gets dark at eight even in the evening..." and "My hero slips into darkness" makes it possible to reveal the gradation of subject forms in which polyphony is realised in the poetry of Boris Ryzhy, as well as the key structural features of each.

Текст научной работы на тему «Структура авторского «я» в поэзии бориса Рыжего»

УДК 821.161.1.09"20"

Бокарев Алексей Сергеевич

кандидат филологических наук Ярославский государственный педагогический университет им. К.Д. Ушинского

asbokarev@mail.ru

структура авторского «я» в поэзии бориса рыжего

Статья обращена к рассмотрению субъектной организации поэзии Б. Рыжего, а именно принципа полифонии, которым определяется структура лирического «я» в ряде его стихотворений. Доказывается, что субъект высказывания у него зачастую распадается на две внутренне связанных ипостаси, одна из которых приближается к авторскому полюсу, а другая фактически сливается с геройным. Особенностями их взаимоотношений - преимущественно диалогического характера - как раз и обусловливается поэтика конкретного текста. Подробный анализ стихотворений «Ода», «Темнеет в восемь - даже вечер...» и «Мой герой ускользает во тьму» позволяет выявить градацию субъектных форм, в которых реализуется полифония в поэзии Рыжего, а также ключевые структурные признаки каждой из них.

Ключевые слова: Б. Рыжий, «я» и «другой», субъектная структура, полифония, диалогические отношения в лирике.

Давно замечено, что «формою... переживания действительного человека является корреляция... категорий "я" "» [3, с. 117]. В неклассической лирике эта максима реализуется в субъектных отношениях, при которых «я» видит себя со стороны - как «до конца не объективируемого "другого"... неопределенное лицо или состояние, отделенное от... носителя» [6, с. 320; см. также: 7]. При этом дистанция между автором и героем не только эстетически разыгрывается [6, с. 320], но и становится предметом рефлексии, в результате чего возникает своего рода полифония (в том смысле, в каком ее понимал М.М. Бахтин [4]) - сосуществование в сознании автора «голосов, воспринимаемых им в качестве субъектов общения» [8, с. 273]. По образному выражению И.В. Кукулина, авторское «я» в подобных случаях «проецируется как бы в одно или несколько... фиктивных тел», которые одновременно и отчуждены от него, и «неразрывно, кровью» с ним связаны [9]. Иными словами, субъект высказывания в каждом отдельно взятом тексте распадается на несколько ипостасей, одна из которых вплотную приближается к авторскому полюсу, а другие - фактически сливаются с герой-ным. Особенностями их взаимоотношений - преимущественно диалогического характера - в конечном итоге и определяется поэтика конкретного стихотворения.

Очерченная субъектная ситуация, свойственная лирике конца 1990 - начала 2000-х гг. (прежде всего текстам Д. Воденникова, В. Зельченко, Е. Лавут и др.), актуальна и для поэзии Бориса Рыжего, о которой далее пойдет речь. По мнению Т.А. Арсеновой, его произведения отличает особый характер саморефлексии - переживание себя как героя - и точка зрения, дистанцирующая говорящего от собственной социокультурной роли поэта [2, с. 33]. Автометаописанием такой «оптики» (ею и порождается полифония) можно считать строки из стихотворения «Падал снег» [13, с. 162], обращенные к осмыслению художественного акта:

«И радость посторонняя и боль - / все равно вызывало отвращенье. / И мне казалось даже: нет меня. / Я, вероятно, превратился в ноль. / Я жить ушел в свое стихотворенье - / погас на пепле язычком огня» [13, с. 162]. Любопытно, что механика творческого процесса, обрисованная поэтом, оказывается созвучна теоретическим взглядам М.М. Бахтина, считавшего непременным условием авторства «внежизненно активную позицию» субъекта1 [3, с. 203]. Именно о такой позиции, как представляется, и говорит Б. Рыжий («Я, вероятно, превратился в ноль»), однако не исключает для себя возможности быть не только автором, но и героем создаваемого им текста («Я жить ушел в свое стихотворенье...»). И дело не столько в общеродовых свойствах лирики, так и не изжившей субъектный синкретизм, сколько в умении поэта видеть себя как «другого» - в пределе почти автономного по отношению к автору субъекта.

Среди стихотворений Рыжего полифоническим принципом мышления объединен небольшой, но весьма репрезентативный корпус текстов, где интересующее нас явление воплощается в трех различных формах. Первая предполагает, что (1) авторское «я» реализуется одновременно и как протагонист, и как описывающий его извне лирический повествователь, на чье видение сориентирована точка зрения текста («К Олегу Дозмо-рову» [13, с. 162], «Ода» [13, с. 300], «Море» [13, с. 442] и др.). В рамках второй формы (2) внимание субъекта сосредоточено на персонаже, который наделяется сходными с автором биографическими, психофизическими и т. д. характеристиками и воспринимается как нераздельный, но и неслиянный с ним «двойник» («От ближнего света снег бел и искрист...» [13, с. 186], «Темнеет в восемь - даже вечер...» [13, с. 325], «Жил на свете господин...» [12, с. 145-146] и др.). Наконец, третья форма основана на (3) отчетливой оппозиции автора и героя, причем виртуальный, подчеркнуто литературный статус последнего намеренно акцентируется («Мой герой ускользает во тьму» [13, с. 369]). Рассмотрим

156

Вестник КГУ№ 4. 2017

© Бокарев А.С., 2017

Структура авторского «я» в поэзии Бориса Рыжего

каждую из этих форм на примере текстов, полифоническая природа которых не вызывает сомнений, а отношения между «я» и «другим» характеризуются особенной напряженностью.

(1) Стихотворение «Ода», строящееся как субъ-ектно не маркированное высказывание, интересно прежде всего особенностями точки зрения. Первоначально в кругозор лирического повествователя попадают лишь патрулирующие город «милицане-ры» (благодаря нестандартной орфографии отсылка к творчеству Д.А. Пригова очевидна2), и только в третьей строфе возникает собственно герой, увиденный со стороны и глазами этих «милицанеров»: «Вдруг Синицын: "Стоп, машина". / Скверик возле магазина / "Соки-воды". На скамейке / человек какой-то спит» [13, с. 300]. Из цитаты видно, что поле зрения героя (позднее он будет обозначен как «Борька Рыжий») существенно ограничено: для него не существуют ни созерцающие его «блюстители порядка», ни скрывающиеся «в тени аллей» «извращенцы», которых они выслеживают [13, с. 300]. Лишенный «привилегий» в мире стихотворения, он, на первый взгляд, такое же действующее лицо, как и все остальные, занимающее к тому же пассивно-страдательную позицию. Однако адекватное восприятие протагониста невозможно без учета акцентов, которые расставляются «анонимным» голосом, неотделимым от него, но и внепо-ложенным ситуации.

Так, принципиально важно, что милицейский патруль представлен в произведении как единый кумулятивный образ: простое перечисление, вводящее персонажей, «захватывает» даже атрибут одного из них, обозначенный именем собственным («Иванов. Синицын. Жаров. / Лейкин сорока двух лет, / на ремне его "Макаров". / Впрочем, это пистолет» [13, с. 300]). Рядоположение, повторяющееся в тексте неоднократно, способствует стиранию субъектной границы и фактически лишает героев индивидуальности (ту же функцию выполняет и общая для всех портретная деталь - восемь «печально-синих» глаз [13, с. 300]). Однако не менее значимо, что впервые «милицанеры» входят в стихотворение в окружении условно-поэтических слов-сигналов: «ночь» и «звезда», а также словоупотребление, отсылающее к текстам Пригова, обнажают их нарочитую литературность, «невсамделишность». В отличие от них ономастически тождественный автору субъект показан «крупным планом» и не вписан ни в какие ряды; несмотря на легкую стилизацию «под Есенина», он лишен отчетливого реминисцентного флера и потому гораздо «реальнее» своих оппонентов. Впрочем, даже у них его исключительность не вызывает сомнений: «А, пустяк, - сказали только, / выключая ближний свет, - / это пьяный Рыжий Борька, / первый в городе поэт» [13, с. 300].

С учетом сказанного получается, что субъектная структура «Оды» предусматривает реализа-

цию двух принципиально разных интенций. Одну из них, формально закрепленную за повествователем, можно назвать «воспевающей»: фигура протагониста целенаправленно укрупняется, а «фон», на котором она изображена, только высвечивает ее уникальность (не столько декларируемую, сколько «упрятанную» в подтекст). Другая же, тоже напрямую не выговоренная, принадлежит самому «воспеваемому», чья позиция - быть как все и ничем не выделяться3 (поэтому его и принимают вначале за вора или бандита [13, с. 300]). Своеобразие стихотворения как раз и состоит в том, что носителем разнонаправленных интенций оказывается одно и то же сознание, воплощенное, однако, в двух противопоставленных друг другу субъектных формах.

(2) Сходный пример - стихотворение «Темнеет в восемь - даже вечер...» [13, с. 325] - отличается от разобранного тем, что на авансцене здесь оказывается уже не «я», пусть и увиденное со стороны, а реальный «другой», более или менее удаленный от автора. Однако с лирическим героем (основным субъектом у Рыжего) его связывают отношения эквивалентности, суть которых задолго до современного поэта сформулировал И.Ф. Анненский: «Не я, и не он, и не ты, / И то же, что я, и не то же: / Так были мы где-то похожи, / Что наши смешались черты» [1, с. 9]. Иными словами, «другой» становится в стихотворении как бы «двойником» «я», поэтому все (или почти все), что говорится о нем, справедливо и по отношению к протагонисту. Нераздельность-неслиянность их сосуществования задается уже на уровне заголовочно-финаль-ного комплекса, играющего немаловажную роль в оформлении субъектных отношений.

Для понимания стихотворения существенно, что при жизни поэта оно публиковалось под заглавием «Вертер» [11, с. 57], которое ориентировало читателя если не на чужой, отличный от авторского, опыт, то по крайней мере на определенный психотип, в целом не характерный для героя Ры-жего4. Зыбкость субъектной границы ощущается уже в первой строфе, которая открывается словом неопределенного лица, а завершается введением субститута, отделенного от своего обладателя: «Темнеет в восемь - даже вечер / тут по-немецки педантичен. / И сердца стук бесчеловечен, / предельно тверд, не мелодичен» [13, с. 325]. При такой форме высказывания невозможно с точностью определить, какому субъекту принадлежит стук сердца - лирическому повествователю (он выступает в качестве носителя речи) или персонажу, который появляется лишь во второй строфе («И пиво пьет обрюзгший немец, / скорее скучный, чем печальный» [13, с. 325]). Подкрепленное заглавием определение «немец» заставляет воспринимать героя как «другого», однако налицо и его теснейшая связь с автором - отмеченный выше субъектный неосинкретизм. Их нераздельность подчеркивает-

Вестник КГУ № 4. 2017

157

ся даже таким сугубо формальным моментом, как датировка: последняя строфа содержит указание на возраст «Вертера» («В семнадцать лет страдает Вертер, / а в двадцать два умнеет, что ли» [13, с. 325]), который совпадает с возрастом Рыжего на момент создания текста - в 1997-м (именно такая дата стоит под стихотворением) поэту как раз двадцать два года5.

Что же касается разделяющей автора и героя дистанции, то наиболее рельефно она эксплицирована в последнем процитированном фрагменте. Если протагонист фактически лишен рефлексии (в произведении показаны лишь отдельные ее симптомы), то лирический повествователь, будучи субъектом авторского плана, обнаруживает явное и хорошо развитое аналитическое начало (его финальный вывод - «И только ветер, ветер, ветер / заместо памяти и боли» [13, с. 325] - относится в равной степени как к герою, так и к нему самому). Двойничество, таким образом, может интерпретироваться как крайняя степень самоотстранения, позволяющая занять по отношению к своему «я» своеобразную метапозицию (заведомо более высокую, чем геройная) - не просто увидеть себя как «другого», но и в буквальном смысле стать этим «другим».

(3) Еще более радикальный случай - стихотворение «Мой герой ускользает во тьму...» [13, с. 369], где несовпадение автора («я») и его литературной проекции («он») становится непосредственной темой высказывания. По справедливому замечанию Т.А. Арсеновой, дистанция между разными ипостасями лирического субъекта здесь наибольшая - и именно она акцентируется исследовательницей в ее анализе [2, с. 36]. Действительно, конструктивной опорой текста является оппозиция реального (настоящего, неподдельного) и условного (вымышленного, искусственного), спроецированная на его субъектную структуру. Автор6 настойчиво обличает оппонента во всевозможных пороках, приписывая свои слабости alter ego и объясняя существование последнего собственной легкомысленной прихотью («Я придумал его потому, / что поэту не в кайф без героя» [13, с. 369]). В конечном счете претензии персонажа на самостоятельность объявляются и вовсе смехотворными: он всего лишь посредник в диалоге поэта с Богом - и без него вполне можно обойтись («Это - бей его, ребя! Душа / без посредников сможет отныне / кое с кем объясниться в пустыне / лишь посредством карандаша» [13, с. 369]). Однако вполне осознанная оппозиция субъектов просвечивает у Рыжего более архаическими отношениями параллелизма, в свете которых сюжет стихотворения не столь однозначен.

Как известно, параллелизм предполагает эквивалентность, если не тождество составляющих его элементов [5, с. 43], поэтому автор и герой

в стихотворении не только разводятся, но и приравниваются друг к другу. Особенно интересна в этом плане третья строфа, распадающаяся на два двустишия, каждое из которых представляет собой отдельное предложение: «Он бездельничал, "Русскую" пил, / он шмонался по паркам туманным. / Я за чтением зренье садил / да коверкал язык иностранным» [13, с. 369]. Прежде всего бросается в глаза разница мироотношений автора и героя: первый полностью погружен в себя, второй - скорее экстраверт, ищущий приключений. Однако синтаксический облик фраз нивелирует внешние различия, выдвигая на первый план сходство, поддержанное рифмой: благодаря своим позициям в стихе слова «пил» («Русскую») и «садил» (зренье) обнаруживают общее семантическое ядро -саморазрушение субъекта. Аналогичным образом, даже несколько сложнее, построена и четвертая строфа: «Мне бы как-нибудь дошкандыбать / до посмертной серебряной ренты, / а ему, дармоеду, плевать / на аплодисменты» [13, с. 369]. «Несовместимость» субъектов, выраженная на этот раз еще и формально - «смазанностью» структурных совпадений между двустишиями, - противопоставляется их единству, заданному синтаксическими и верификационными средствами: сказуемые в стихах позиционно изоморфны, а рифмующиеся слова «рента» и «аплодисменты» (относящиеся к миру автора и героя соответственно) воспринимаются как контекстуальные синонимы.

Сделанные наблюдения позволяют переосмыслить систему мотивировок, лежащую в основе событийной организации текста. В изложении Т.А. Арсеновой его сюжет выглядит следующим образом: видение ускользающего во тьму героя, подстрекательство шпаны к расправе над ним -и, наконец, собственный побег автора от милиции, снимающий его с привилегированной «олимпийской» позиции [2, с. 36]. Финал стихотворения интерпретируется исследовательницей как «расплата» субъекта за насилие над оппонентом: если «хулиган-посредник ликвидирован», то протагонист, «игравший роль "автора-поэта", за не менее хулиганские действия вынужден проявлять "геройную" активность» [2, с. 36]. Однако такая концепция не учитывает, что автор и герой у Рыжего - единое целое, и если погибает один, то за ним непременно следует и другой. Показательно, что параллелизм, проявляющий эту связь, организует не только отдельные сегменты текста, но и композицию произведения в целом: начало стихотворения («Мой герой ускользает во тьму. / Вслед за ним устремляются трое» [13, с. 369]) и его концовка («Слышу рев милицейской сирены, / нарезая по пустырям» [13, с. 369]) соотнесены «через голову» более чем пяти строф. Если граница между поэзией и действительностью исчезает, платой за свободу от героя и обретение подлинного «я» становит-

158

Вестник КГУ № 4. 2017

Структура авторского «я» в поэзии бориса Рыжего

ся жизнь пишущего - но вместе с ней неизбежно прекращается и поэзия.

Таким образом, в «полифонических» текстах Б. Рыжего (то же, впрочем, можно сказать и о других поэтах его поколения) важен не только зазор между различными ипостасями лирического субъекта, но и неявные моменты сходства между ними. Однако именно от дистанции, разделяющей автора и героя, зависит градация субъектных форм, в которых реализуется полифония: например, в стихотворении «Ода» она наименьшая, в «Темнеет в восемь - даже вечер...» - средняя (при всей условности такого обозначения), а в «Мой герой ускользает во тьму» -наибольшая. В любом случае диалогические отношения в подобного рода текстах оказываются неотъемлемой частью их поэтики и одним из основных маркеров рассматриваемого явления.

Примечания

1 См. также его ставшее хрестоматийным высказывание: «Чистая творческая активность, из меня исходящая, начинается там, где ценностно кончается во мне всякая наличность, где кончается во мне все бытие как таковое» [3, с. 203].

2 Сознательный характер апелляции к текстам Д.А. Пригова (см., например, его цикл «Апофеоз милицанера» [10, с. 149-165]) подтверждается стихотворением, где осмысляется сам факт заимствования у старшего поэта: «Под огромной звездою / сердце - под Рождество / с каждой тварью земною / ощущает родство. <...> И блуждая по скверам / с пузырьком коньяка, / с этим милицанером / из чужого стиха» [13, с. 230; курсив автора. - А. 5.].

3 Ср. в другом стихотворении: «Быть, быть как все - желанье Пастернака - / моей душой, которая чиста / была, владело полностью, однако / мне боком вышла чистая мечта» [12, с. 203].

4 Тем не менее персонаж И.В. Гете появляется еще в одном стихотворении поэта - «Писатель», и вновь как форма авторского инобытия, заслуживающая, впрочем, крайне негативной оценки: «... чуть не плачет, идет / прочь из дома, на волю, на ветер - / синеглазый худой идиот, / переросший трагедию Вертер...» [13, с. 304].

5 См. ссылку на «паспортный» возраст автора в стихотворении того же года «Ночь - как ночь, и улица пустынна...»: «Как и все хорошие поэты, / в двадцать два / я влюблен - и, вероятно, это / не слова» [13, с. 278].

6 Речь, разумеется, идет не о реальном биографическом авторе, а об «авторской» ипостаси лирического субъекта.

библиографический список

1. Анненский И.Ф. Лирика. - Минск: Харвест, 1999. - 432 с.

2. Арсенова Т.А. «Мой герой ускользает во тьму...»: лирический герой и его двойники в поэзии Бориса Рыжего // Литература сегодня: знаковые фигуры, жанры, символические образы. - Екатеринбург: Урал. гос. пед. ун-т, 2011. - С. 32-38.

3. Бахтин М.М. Автор и герой в эстетической деятельности // Собрание сочинений: в 7 т. - М.: Русские словари: Языки славянских культур, 19972012. - Т. 1. - С. 69-263.

4. Бахтин М.М. Проблемы поэтики Достоевского // Собрание сочинений: в 7 т. - М.: Русские словари: Языки славянских культур, 1997-2012. -Т. 6. - С. 6-300.

5. Бройтман С.Н. Историческая поэтика // Теория литературы: учеб. пособие: в 2 т. / под ред. Н.Д. Тамарченко. - М., 2004. - Т. 2. - 368 с.

6. Бройтман С.Н. Лирический субъект // Введение в литературоведение: учеб. пособие / Л.В. Чернец, В.Е. Хализев, А.Я. Эсалнек и др.; под. ред. Л.В. Чернец. - М.: Высш. шк., 2004. - С. 310-322.

7. Бройтман С.Н. Русская лирика XIX - начала XX века в свете исторической поэтики (субъектно-образная структура). - М.: Российск. гос. гуманит. ун-т, 1997. - 307 с.

8. Вязмитинова Л.Г. В поисках утраченного «Я» // Новое литературное обозрение. - 1999. -№ 39. - С. 271-280.

9. Кукулин И.В. Заметки по следам статьи Людмилы Вязмитиновой. О стихах Дмитрия Воден-никова. [Электронный ресурс]. - Режим доступа: http://www.litkarta.ru/dossier/kukulin-o-vodennikove (дата обращения: 16.09.2017).

10. ПриговД.А. Советские тексты. - СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2016. - 272 с.

11. Рыжий Б. Стихи // «№Ы»: литературный альманах. - 1998. - Вып. 15. - С. 47-58.

12. Рыжий Б. Стихи. - СПб.: Пушкинский фонд, 2003. - 376 с.

13. Рыжий Б.Б. В кварталах дальних и печальных: Избранная лирика: Роттердамский дневник. -М.: Искусство - XXI век, 2014. - 576 с.

Вестник КГУ.4 № 4. 2017

159

i Надоели баннеры? Вы всегда можете отключить рекламу.