Научная статья на тему 'Российские профессора-эмигранты в китайском университете Цинхуа (30-50-е гг. Хх века)'

Российские профессора-эмигранты в китайском университете Цинхуа (30-50-е гг. Хх века) Текст научной статьи по специальности «История и археология»

CC BY
314
72
i Надоели баннеры? Вы всегда можете отключить рекламу.
Ключевые слова
ГДУ / ЦИНХУА / ШИРОКОГОРОВ / ГАПАНОВИЧ / ЭМИГРАЦИЯ / NATIONAL FAR EASTERN UNIVERSITY / TSINGHUA / SHIROKOGOROV / GAPANOVICH / EMIGRANTS

Аннотация научной статьи по истории и археологии, автор научной работы — Сонин Вадим Вадимович

В 1930-е гг. университет Цинхуа в Пекине стал пристанищем для нескольких российских профессоров-эмигрантов из Государственного Дальневосточного Университета. Среди них оказался знаменитый этнограф и создатель теории этноса С. М. Широкогоров, руководивший первыми научными шагами будущего основателя китайской антропологии Фэй Сяотуна и описанный в его мемуарной статье. Также работал в Цинхуа видный общественный деятель Северо-востока России, историк И. И. Гапанович. Значение вклада российских учёных в становлении социальных и гуманитарных наук в старом Цинхуа сохраняется до сих пор.

i Надоели баннеры? Вы всегда можете отключить рекламу.
iНе можете найти то, что вам нужно? Попробуйте сервис подбора литературы.
i Надоели баннеры? Вы всегда можете отключить рекламу.

Russian professors-emigrants in Chinese Tsinghua University (1930-1950s)

In the 1930s Tsinghua University in Beijing has become a haven for a number of Russian professors from National Far Eastern University. Among them was the famous anthropologist and author of the theory of ethnos Sergey Shirokogorov, who led in Tsinghua first scientific steps of Fei Xiaotong, future founder of Chinese Anthropology, who then had described his supervisor in his memoir article. Historian Ivan Gapanovich, a prominent political figure of Russian Far East, spent about 20 years in Tsinghua. A notable feature of Russian contribution to the scientific life of Tsinghua University was its social and humanitarian orientation. In contrast to European and American professors, many of whom had natural and technology courses, Russian emigrants taught World and Russian history, ethnography and anthropology, Russian language and literature, as well as music theory. The contribution of Russian professors to the formation of social sciences and humanities in Old Tsinghua retains its value till now.

Текст научной работы на тему «Российские профессора-эмигранты в китайском университете Цинхуа (30-50-е гг. Хх века)»

СОНИН Вадим Вадимович,

научный сотрудник кафедры конституционного и административного права Юридической школы, Дальневосточный федеральный университет (г. Владивосток). Электронная почта: vsonin@yahoo.com

УДК 929

Российские профессора-эмигранты в китайском университете Цинхуа (30-50-е гг. ХХ века)

ГДУ, Цинхуа, Широкогоров, Гапанович, эмиграция

В 1930-е гг. университет Цинхуа в Пекине стал пристанищем для нескольких российских профессоров-эмигрантов из Государственного Дальневосточного Университета. Среди них оказался знаменитый этнограф и создатель теории этноса С. М. Широкогоров, руководивший первыми научными шагами будущего основателя китайской антропологии Фэй Сяотуна и описанный в его мемуарной статье. Также работал в Цинхуа видный общественный деятель Северо-востока России, историк И. И. Гапанович. Значение вклада российских учёных в становлении социальных и гуманитарных наук в старом Цинхуа сохраняется до сих пор.

«Не тот ли благороден муж, кто не досадует, что неизвестен людям?»

«Луньюй» [4, с. 17]

В 2010 году автору представилась возможность пройти языковую стажировку в Харбине, во время которой курс «Страноведение Китая» вёл экстравагантный профессор внушительного возраста. Это был традиционный китайский учитель в том виде, в каком он смог сохраниться в коммунистическом Китае, учитывая десятилетие «культурной революции» и экспансию западной науки. Профессор Чень поражал своей экспрессивностью, неизменным термосом с зелёным чаем и бесконечными рассказами о населении Китая. Объяснялось это увлекательное топтание на месте очень просто - профессор Чень был по специальности этнографом и рассказывал то, что знал и хотел. Именно от профессора Ченя автор впервые узнал о самом известном в Китае российском этнографе - профессоре Сергее Михайловиче Широкогорове, которого китайцы знали под именем Ши Луго. Китайский профессор признавал, что именно Широкогоров заложил в Китае основы этнографического изучения коренных народностей Северо-Востока. В дальнейшем, уже в период обучения в пекинском университете Цинхуа, китайский научный руководитель профессор Су Игун сообщил, что Широкогоров длительное время сотрудничал в этом университете и, сам того не подозревая, приложил руку к созданию современной китайской этнографической науки. Возможность поработать в университетском архиве позволила нам не только боль-

ше узнать о китайском периоде жизни Широкогорова, но и обнаружить целую плеяду видных российских учёных и преподавателей, оказавшихся в 30-50 гг. ХХ века в Цинхуа.

Будучи основанным в 1911 году, к началу 1930-х гг. университет Цинхуа превратился в крупный классический университет, в котором в разное время читали курсы видные китайские интеллектуалы, среди которых была и знаменитая четвёрка профессоров традиционного китайского знания «госюэ» (Лян Цичао, Чень Цзинцюэ, Ван Говэй и Чжао Юаньжень). Благодаря мощным международным связям в университете читали иностранные профессора из Германии, Великобритании, США и других государств. В результате конфликта на КВЖД в 1929 г. и оккупации Маньчжурии Японией в 1931 г. к ним присоединились некоторые учёные и преподаватели из числа русских эмигрантов Харбина, продолживших свою китайскую одиссею. Всего в 1930-е гг. в Цинхуа работали шесть российских преподавателей, в том числе знаменитый этнограф и создатель теории этноса С. М. Широкого-ров, проработавший в университете более 20 лет профессор истории И. И. Гапанович, известный в Китае музыкальный теоретик Н. А. Тонов, преподаватели русского языка Ченцов который работал на факультете иностранных языков с сентября 1930 по 1933 гг. [5], Василевский (ЖЩЩ^ЩЩ), он работал на факультете иностранных языков с сентября 1933 г. по 1934 г. [5]. Также в «Ведомости сотрудников Цинхуа» числился преподавателем факультета иностранных языков некий проработавший с сентября 1935 г. по 1937 г., однако установить его русскую фамилию пока не представляется возможным. Кроме того, уже после образования Китайской Народной Республики (1949 г.) в университете Цинхуа сотрудничали советские преподаватели Кириллов (работал на факультете иностранных языков в 1950 г.) и чета Андреевых (доцент и преподаватель публичной научно-исследовательской группы с 1952 г.) [5].

Российские преподаватели-эмигранты составили заметную и влиятельную группу в Цинхуа, наиболее ярких представителей которой мы попытаемся охарактеризовать, насколько это позволяют вновь появившаяся китайская мемуаристика и доступные архивные источники.

Широкогоров. Одним из проявлений добродетели благородного мужа, перечислением которых открывается собрание изречений Конфуция «Луньюй», указано спокойное восприятие своей безвестности и непонятости. Именно этой добродетелью, по свидетельству своего знаменитого китайского ученика, основателя китайской антропологии, профессора Фэй Сяотуна, в полной мере обладал наиболее яркий представитель российского эмигрантского сообщества в Цинхуа, этнограф и антрополог Сергей Михайлович Широкогоров (Рис. 1). Родившись в 1887 г. в Суздале и получив образование в Париже, ко второй декаде ХХ века Широкогоров стал блестящим молодым учёным, участником нескольких этнографических экспедиций и сотрудником Антропологического музея. Благодаря работам учёных Дальневосточного университета [3, с. 32-53; 1, с. 10] известны некоторые сведения о его пребывании на Дальнем Востоке России в период революции и Гражданской войны (1917-1922 гг.). Уехав из Петрограда 24 октября 1917 г., накануне Октябрьской революции, С. М. Широкогоров провёл два года в экспедиции в Приамурье и Маньчжурии, некоторое

Рис. 1.

С. М. Широко-горов.

время занимался научной и преподавательской деятельностью в Восточном институте во Владивостоке, способствовал созданию Историко-филологического факультета и Государственного Дальневосточного университета (ГДУ). В качестве извлечений из «Учёных записок» Дальневосточного университета им был впервые издан в 1923 г. Шанхае и его основополагающий труд - «Этнос: Исследование основных принципов изменения этнических и этнографических явлений», составленный во время пребывания во Владивостоке [3, с. 45]. После занятия революционными войсками Владивостока 25 октября 1922 г. С. М. Широкогоров, находившийся в то время в Китае по издательским делам, но по-прежнему состоявший приват-доцентом ГДУ, принял решение остаться за границей, в связи с чем был уволен из университета вместе с другими эмигрантами. О последовавшем восьмилетнем периоде его пребывания на юге Китая с 1922 по 1930 гг. свидетельств почти не сохранилось, в то время как некоторые сведения об обстоятельствах жизни С. М. Широ-когорова в Пекине содержатся в воспоминаниях его китайского ученика, профессора Фэй Сяотуна.

Его воспоминания первоначально были напечатаны в форме послесловия к китайскому переводу работы С. М. Широкогорова «Социальная организация маньчжур», изданному в Пекине в 1997 г. [12]. Для понимания конфуцианских отношений, сложившихся между российским учителем и китайским учеником, иллюстративен следующий эпизод. Спустя 60 лет после первого знакомства с Широкогоровым, Фэй Сяотуну предложили написать предисловие к работе «Социальная организация маньчжур». В ответ профессор Фэй, к тому времени уже всемирно известный учёный и основатель китайской этнографической науки, в полном соответствии с традиционной китайской этикой отношений учителя и ученика сказал, что не смеет составлять предисловие к книге своего учителя, тем самым ставя своё имя перед именем Широкогорова, но согласен изложить свои воспоминания о нём в послесловии [9].

Оказавшись в Пекине в 1930 г., Широкогоров получил место профессора на факультете социологии и антропологии в университете Цинхуа. Заняв профессорскую кафедру в одном из ведущих университетов, географически он всё же оставался на мировой научной периферии, с которой его новаторские идеи не всегда могли достигнуть европейских научных центров и оказать соразмерное влияние

на развитие научной мысли. Кроме того, в Китае он был лишён возможности выражать свои идеи на родном языке; его работы, вынужденно изданные на английском языке, не всегда могли быть в полной мере поняты современниками. Широкогоров уединённо жил в университетском городке, отгородившись от окружающего мира, его не знавшего и не понимавшего. Каждую неделю он читал по одной-две лекции, в остальное же время работал в собственной библиотеке. Отдыхал, слушая игру жены на фортепиано или прогуливаясь с нею вечерами по университетскому городку. Затворнический образ жизни создал ему в университетской среде репутацию нелюдимого и странного человека, настоящего отшельника. Фэй Сяотун описывает, что однажды, во время занятий дома у Широкогорова, он заметил, что профессор выглянул в окно и изменился в лице, увидев нескольких европейцев, направлявшихся к его двери. Хотя его супруга, Елизавета Николаевна, и выпроводила в тот раз незваных гостей, паническое выражение лица научного руководителя заставило Фэй Сяотуна предположить, что тот опасался агентов НКВД.

Круг профессиональных контактов Широкогорова в Китае был крайне узок как в силу малочисленности учёных-антропологов и этнографов в Китае, так и ввиду замкнутого характера самого Сергея Михайловича. Единственными коллегами, с которыми он поддерживал научные связи в Пекине, по словам Фэй Сяотуна, были преподаватели пекинского Католического университета Фужень. Назначение профессором Цинхуа, тем не менее, не способствовало преодолению дистанции с китайскими коллегами с факультета социологии, державшимися по отношению к Широкогорову уважительно, но подчёркнуто отстранённо. Вместе с тем российский профессор неожиданно сблизился с членами биологического факультета, в здании которого ему даже предоставили большое помещение для лаборатории, в которой единственный широкогоровский аспирант занимался практическими работами.

Исследовательская деятельность Широкогорова в Китае была затруднена наличием языкового барьера, в силу которого он не мог проводить социологические изыскания, ограничиваясь лишь антропометрическими исследованиями китайцев в Восточном и Северном Китае, а также в провинции Гуандун. По результатам этих исследований он опубликовал в 1924-1925 гг. три доклада, оставшиеся, по существу, единственными опытами научной антропометрии китайского населения.

Стиль преподавания Широкогорова определялся его натурой учёного и был направлен на воспитание в ученике навыков самостоятельной исследовательской работы. Его первый и единственный аспирант вспоминал, что российский профессор наметил ему план исследовательской подготовки, включавший этапы освоения антропометрии, лингвистики и культурной антропологии. На освоение каждого этапа отводилось два учебных года; кроме того, в течение шести лет аспиранту предписывалось освоить археологию. «Он старался воспитать во мне способность самостоятельно разрешать возникающие исследовательские вопросы. Он никогда не «вёл меня за руку», но ставил задачи и создавал условия, чтобы я сам шёл вперёд, протягивая руку поддержки в моменты ошибок и неудач». Уже на первом этапе Широкогоров отнюдь не занимал время своего уче-

ника систематическим изложением теории антропометрии, но сразу снабдил его собственными трудами и продемонстрировал основы обращения с измерительными инструментами, после чего определил ему вычислить антропометрические характеристики корейцев на основе первичных данных измерений 500 корейцев, полученных неким японским учёным. Для занятий Фэй Сяотуну была выделена лаборатория в здании биологического факультета, ключи от которой были только у профессора и аспиранта. Обычно Фэй целыми днями работал в одиночестве, а Широкогоров навещал лабораторию вечерами во время прогулок с супругой, в одиночестве проверяя полученные аспирантом результаты, и лишь в случае ошибки оставлял короткую пометку «Переделать». По завершении обобщения антропометрических характеристик корейцев Широкогоров организовал для своего аспиранта возможность проведения натурных измерений в кавалерийской части и городской тюрьме, с последующим обобщением результатов в стенах университетской лаборатории.

Завершение первого этапа обучения совпало с годичной командировкой Широкогорова в Европу, право на которую предоставлялось иностранным преподавателям университета после пяти лет работы. Перед отъездом научный руководитель наметил Фэй Сяотуну план годичных полевых исследований народности яо в провинции Гуанси и снабдил его необходимым экспедиционным оборудованием. Основываясь на личном экспедиционном опыте, Широкогоров предусмотрел для своего ученика самое необходимое, но крайне простое снаряжение, начиная с фотоаппарата и заканчивая сапогами. Когда Фэй спросил, не следует ли запастись более сложными и современными инструментами, Широкогоров ответил ему настоящим афоризмом, который может служить девизом всей его жизни: «Ты должен быть готов даже в самых трудных условиях продолжать свою исследовательскую работу».

После оккупации Пекина японскими войсками Фэй Сяотун оказался на юге Китая, разлучившись с научным руководителем, и продолжил своё образование уже в Лондоне у знаменитого британского этнографа польского происхождения Бронислава Малиновского. Широкогоров вернулся из Европы в оккупированный японцами Пекин, где прожил вплоть до своей смерти 19 октября 1939 г. Ввиду эвакуации пекинских университетов на юг Китая сведений о жизни Широкогорова в 1937-1939 гг. и обстоятельствах его смерти не сохранилось, однако едва ли последние годы Широкогорова были счастливы после исчезновения и без того скудных возможностей к занятиям наукой. Тем не менее, имя и идеи Широкогорова не были забыты: в 1944-1945 гг. его «Тунгусский словарь» был издан в Токио, а после «перестройки» он получил заслуженное признание на невольно покинутой им Родине. Годы жизни в университете Цинхуа оказались одним из самых спокойных периодов в жизни Широкогорова, память же о нём до сих пор хранится в китайской научной среде.

Гапанович. Определённый контраст с замкнутым Широкогоро-вым представлял другой представитель русской эмиграции, проведший в Цинхуа более 20 лет, - профессор Иван Иванович Гапанович (Рис. 2). Гапанович родился и вырос в Петербурге, получил историческое образование в Санкт-Петербургском университете, участвовал в Первой мировой войне, после революции вёл активную обществен-

но-политическую и научную жизнь на Дальнем Востоке России, во Владивостоке и на Камчатке [2, с. 69-93]. Будучи исключительно активным человеком, Гапанович в разные годы совершал неоднократные поездки по Северо-востоку России, участвовал в проекте автономизации Камчатки, организовал снабженческое предприятие на нижнем Амуре, сотрудничал в краеведческом институте ГДУ и Обществе Изучения Амурского Края [6, с. 140-145]. С началом сворачивания нэпа он отправился в эмиграцию в Китай, где успел пожить в Харбине и Шанхае, а после кратковременного пребывания на Филиппинах осел в 1931 г. в Пекине, на историческом факультете университета Цинхуа.

Как и Широкогоров, Гапанович поселился с супругой в отдельном доме в университетском городке. Судя по «Заявлению профессора И. И. Гапановича декану исторического факультета университета Цинхуа от 8 апреля 1936 г. в связи с прекращением выплаты жалованья» (Архив университета Цинхуа. Ф. 156. Д. 5478), во время пребывания в Цинхуа он вёл активную научную и преподавательскую деятельность. Так, за пять лет Гапанович про- Рис. 2. вёл 15 лекционных курсов, включая такие, как «Развитие европейской И И Гапансшич. историографии», «Европейская колониальная экспансия», «История русской цивилизации», «Экспансия России в Азии» и т. д. Позднее курс по русской истории был разделён им на две части: «История России с древнейших времён до наших дней», где излагалась политическая, экономическая и социальная история России, процесс европеизации и отношения с Азией, а также «Новая история России», охватывающая период от царствования Петра I до революции 1917 г., в которой особое внимание уделялось развитию русской мысли и государственной политики [10]. Кроме русской истории, Гапанович читал двухсеместровый курс истории Древнего Востока и Древней Греции, в котором излагал историю не отдельных государств, но средиземноморской цивилизации в целом, в том числе в соотношении её частей. Кроме описания истории политической, экономической, социальной, культурной сфер жизни общества, профессор Гапанович уделял отдельное внимание духовной культуре, в особенности религии. В развитие этого курса он разработал два новых: «Историю Древней Греции» и «Историю Древнего Рима», причём в последнем рассматривал происхождение итальянских народностей, объединение Итальянского полуострова под властью Рима, становление, политическое и социальное развитие, а также упадок Римской империи. В курсе лек-

ций «Европейская колониальная экспансия» Гапанович рассматривал историю колониальных экспедиций и захватов европейских держав, устройство колониальных империй, современное развитие колониализма и империализма и их роль в возникновении Первой мировой войны. Этот последний курс фактически являл собой историю международных отношений и военную историю последнего времени, которую профессор излагал с применением карт и схем.

За 1931-1935 гг. И. И. Гапанович издал 4 монографии, в том числе сравнительно известную работу «Россия в Северо-восточной Азии» (в 2 тт.), и предполагал окончить новый труд «Палеоазиаты и их соседи» [2, с. 88], а также написать новую работу «Исторический синтез». Кроме того, за эти годы им были опубликованы следующие работы:

♦ Испанское наследие на Филиппинах // Китайский журнал, 1930 г.

♦ Русские на Амуре // Китайский журнал, 1931 г.

♦ Азиатское происхождение южноамериканских людей // Журнал Северокитайского отделения Королевского Азиатского общества, 1931.

♦ Коряки: палеоазиатское племя. Пекин, 1931 г. (на рус. яз.)

♦ Китайско-российские отношения в Маньчжурии (1892-1906) // Китайские известия социальных и политических наук, 1933 г.

♦ Две революции: Россия и Франция.

После оккупации Пекина японцами в 1937 г. Гапанович, в отличие от Широкогорова, отправился вместе с университетом на юго-запад Китая, в провинцию Юннань, где в это время эвакуированные университеты (Цинхуа, Пекинский и Нанькайский) были соединены в Юго-западный объединённый университет. По воспоминаниям китайского профессора Хэ Чжаоу [8, с. 153], учившегося в Объединённом университете в 1939-1943 гг., Гапанович вёл курсы древней истории западных стран, истории России, истории европейской колониальной экспансии. Поскольку Гапанович не владел китайским языком и вёл занятия на английском, а преподаваемые им дисциплины (вроде истории Древней Греции и Древнего Рима) были для китайцев чрезвычайно специфичны, на его занятиях редко бывало больше 7-8 человек. По собственному признанию Хэ Чжаоу, даже эти немногочисленные студенты посещали занятия не столько из интереса к классической западной древности, сколько для улучшения своего профессионального английского. Наблюдая такую картину, профессор Гапанович пытался оживить свои лекции «лирическими отступлениями» и отвечал на многочисленные вопросы студентов, так что лекции затягивались далеко за пределы отведённого учебным планом времени. В этих беседах речь часто заходила о политике, в том числе о внутриполитической ситуации в самом Китае, и Гапанович, в отличие от Широкогорова и многих других иностранных профессоров, не чурался этой темы, говоря студентам: «Не надо думать, что я иностранец, я тоже понимаю ситуацию в Китае» [11, с. 213].

После окончания антияпонской войны профессор Гапанович вместе с университетом вернулся в Пекин, где продолжил читать в Цин-хуа. После образования КНР, с началом реформы китайского высшего образования по советскому образцу, в университете стали появляться специалисты из Советского Союза, историческая наука стала переводиться на рельсы марксистской идеологии, что вынудило Гапа-новича ограничиться преподаванием русского языка и литературы.

В начале 1950-х гг. Гапанович задумался о дальнейшей эмиграции в Австралию, где уже обосновалась его дочь. О причинах своего решения в условиях возрастания советского влияния он с усвоенной в Китае иносказательностью говорил своему бывшему ученику Хэ Чжаоу: «Я как разведённый супруг - коли развёлся, заново на той же уже не женюсь» [8, с. 154]. В 1953 г. он переехал в Австралию, продолжив преподавать и активно публиковаться в научных изданиях вплоть до глубокой старости. Проведя в Китае почти тридцать лет, из них более двадцати в Цинхуа, профессор Гапанович благодаря своему активному характеру и коммуникабельности сумел в сложных военных условиях продолжить свою научную и преподавательскую деятельность, создав свои основные труды по теории и методологии исторической науки, истории российского присутствия в Северо-восточной Азии и истории колониализма.

Таким образом, оказавшись в университете Цинхуа, российские учёные-эмигранты получили условия для продолжения своей научной и преподавательской деятельности, о чём свидетельствует издание в Пекине основных научных трудов С. Н. Широкогорова и И. И. Гапановича. Примечательной особенностью вклада русских эмигрантов в научную жизнь университета Цинхуа была его социально-гуманитарная направленность. В отличие от западноевропейских и американских учёных, многие из которых вели в Цинхуа естественнонаучные и технические курсы, русские эмигранты читали всемирную и русскую историю, этнографию и антропологию, русский язык и литературу, теорию музыки. Позднее в результате реформы образования в 1950-х гг. университет Цинхуа был перепрофилирован в естественно-технический университет, и традиции преподавания социальных и гуманитарных наук были прерваны, в связи с чем оказались забыты и русские учёные-эмигранты. Однако, начиная с 90-х гг. ХХ века, правительство КНР в рамках стратегии превращения Цинхуа в классический университет мирового уровня вновь инициировало воссоздание факультетов социальных и гуманитарных наук. Быть может, сотрудничество российских и китайских учёных в университете Цинхуа, начавшись некогда в сфере гуманитарных наук, начнёт возрождаться в этой области уже в новом, ХХ1 веке.

Литература

1. Ермакова Э. В. Личное дело антрополога С. М. Широкогорова в Российском Государственном Историческом Архиве Дальнего Востока // Широкогоровские чтения (проблемы антропологии и этнологии). - Владивосток: Изд-во Дальневост. ун-та, 2001. С. 10.

2. Ковалев М. От Петербурга до Канберры: жизнь и научные труды профессора И. И. Гапановича // Acta Slavica Iaponica, Tomus 34.

3. Кузнецов А. М. Сергей Михайлович Широкогоров на Дальнем Востоке // Широкогоров С. М. Избранные работы и материалы. - Владивосток: Изд-во Дальневост. ун-та, 2001. С. 32-53.

4. «Луньюй» (Изречения), 1:1 / пер. И. И. Семененко // Конфуций. Уроки мудрости : Сочинения. - М.: Эксмо-пресс, 1999.

5. Сборник исследовательских материалов архива университета Цинхуа. Вып. 7. «Ведомость сотрудников Цинхуа (1926-1952

гг.)». - Пекин: Типография Архива университета Цинхуа, 2010.

6. Хисамутдинов А. А. Иван Гапанович - исследователь Северо-востока России // Россия и АТР. 2000. № 1. С. 140-145.

7. Широкогоров С. М. Избранные работы и материалы. - Владивосток: Изд-во Дальневост. ун-та, 2001.

8. 2006» Хэ Чжаоу. Воспоминания о годах учения. - Пекин: Изд-во «Саньлянь шудянь», 2006.

9. —// Ш о 1994о^4^о Фэй Сяотун. «Не тот ли благороден муж, кто не

досадует, что неизвестен людям?»: вспоминая моего учителя Ши Луго // «Душу» (Чтение книг). 1994. № 4.

10. —шь^т

2007о Чень Цюн. Становление всемирной истории как науки в Китае первой половины ХХ века: на примере Пекинского университета и университета Цинхуа : дисс. ... магистра теории и истории исторической науки. - Шанхай: Восточно-китайский педагогический университет, 2007.

11. /

2010о Восемь лет Объединенного университета. - Пекин: Изд-во «Синьсин», 2010.

12. / шшда

1997о Ши Луго (Широкого-ров С. М.). Общественная организация маньчжур / пер. Гао Бинч-жун. - Пекин: Изд-во «Шанъу Иньшуагуань», 1997.

i Надоели баннеры? Вы всегда можете отключить рекламу.