Научная статья на тему 'О попытке С. В. Козловского переосмыслить мотивации героев русского эпоса'

О попытке С. В. Козловского переосмыслить мотивации героев русского эпоса Текст научной статьи по специальности «Литература. Литературоведение. Устное народное творчество»

46
8
Поделиться
Ключевые слова
ГЕРОИЧЕСКИЙ ЭПОС / БЫЛИНА

Аннотация научной статьи по литературе, литературоведению и устному народному творчеству, автор научной работы — Миронов Арсений Станиславович

Эпической картине мира, безусловно, противоречат выводы С.В. Козловского о том, что былинные богатыри якобы действуют в целях наживы и карьерного роста. Так, в понимании С.В. Козловского Илья Муромец совершает свои подвиги не из сострадания и жалости, не потому, что у него «сердце разгорелось» (именно так поется в былинах), но якобы для того, чтобы занять место в княжеской дружине. Мотивация Алеши Поповича, по мнению С.В. Козловского, состоит в том, чтобы разбогатеть или хотя бы раздобыть «платье цветное»; Микулой Селяниновичем также движет мечта о банальном обогащении («дань грошовая»).

Текст научной работы на тему «О попытке С. В. Козловского переосмыслить мотивации героев русского эпоса»

«Я бы смелостью тебя спородила Во того бы во Алешеньку Поповича».

А.С. Миронов допускает высказывания, которые даже спорными назвать трудно: «.Илья упрекает Иванищо в том, что у того много силы, но не хватает "смелости-ухватки", т.е. деятельного любви, толкающего человека на немедленное противление злу» (подчеркивание мое - С.К.). Для понимания ситуации: «ухватки богатырские» сноровка, приемы борьбы (ухватывали за пояс и бросали с носка).

Вызывают недоумение попытки автора подогнать «ценностную систему былинного мира» под философские взгляды Н.О. Лосского. Былины создавались в реалиях, обусловленных иным мировоззрением.

Приходится констатировать, что пренебрежение трудами по исторической и социальной психологии, историографией былин, поверхностное изучение даже заявленных работ привели автора к ложным выводам.

ПРИМЕЧАНИЯ

1 Миронов А. С. Русский былинный эпос как система ценностей: (к постановке проблемы) //Новый филологический вестник. 2016. № 3 (38). С. 45-60.

2 Козловский С.В. История и старина: мировосприятие, социальная практика, мотивация действующих лиц. Ижевск, 2009.

References (Articles from Scientific Journals)

1. Mironov A.S. Russkiy bylinnyy epos kak sistema tsennostey: (k postanovke problemy) [Russian Heroic Epic as Value System (to the Issue)]. Novvv filologicheskiy vestnik, 2016, no. 3 (38), pp. 45-60. (In Russian).

(Monographs)

2. Kozlovskiy S.V Istoriva i star in a: mirovosprivatie, sotsial'naya praktika, moti-vatsiva devsh'uyushchikh ¡its [History and Old Times: Worldview, Social Practices, the Motivation of Actors ]. Izhevsk, 2009. (In Russian).

Степан Викторович Козловский - кандидат исторических наук, доцент Ижевской государственной сельскохозяйственной академии.

Область научных интересов: фольклористика; героический эпос.

E-mail: svk7878 i7 mail.ru

Stepan Kozlovsky - Candidate of History, Associate Professor, Izhevsk State Agricultural Academy.

Research interests: folklore; heroic epic poetry.

E-mail: svk7878 i7 mail.ru

A.C. Миронов (Москва)

О ПОПЫТКЕ C.B. КОЗЛОВСКОГО ПЕРЕОСМЫСЛИТЬ МОТИВАЦИИ ГЕРОЕВ РУССКОГО ЭПОСА

A. Mironov (Moscow)

On S.V. Kozlovsky's Attempt to Rethink the Motivation of Characters in Russian Epic

Особенность подхода C.B. Козловского к изучению мотивации былинных героев предопределена его убеждением в том, что былинные богатыри якобы действуют в ситуации аномии. Тезис этот нам представляется ложным: действия богатырей отражают цельную систему ценностей и связанных с ними социальных норм, смыслов и мотиваций. Благодаря повышенной сопротивляемости эпоса к любым изменениям, эта система сохранила не только устойчивость, но и внутреннюю логичность на протяжении столетий - независимо от того, находилась ли в ситуации аномии система ценностей реальной, исторической России.

Эпической картине мира, безусловно, противоречат выводы C.B. Козловского о том, что былинные богатыри якобы действуют в целях наживы и карьерного роста. Так, в понимании C.B. Козловского Илья Муромец совершает свои подвиги не из сострадания и жалости, не потому, что у него «сердце разгорелось» (именно так поется в былинах), но якобы для того, чтобы занять место в княжеской дружине. Мотивация Алеши Поповича, по мнению C.B. Козловского, состоит в том, чтобы разбогатеть - или хотя бы раздобыть «платье цветное»; Микулой Селяниновичем также движет мечта о банальном обогащении («дань грошовая»).

Для обоснования своих предположений C.B. Козловский смешивает былинных и летописных героев (в частности, напоминает нам о Кожемяке, который не имеет никакого отношения к былинному миру). Но главный метод C.B. Козловского - «реконструкция текста как смысловой системы» с учетом социальной практики эпохи, к которой относится былина.

Хочется спросить C.B. Козловского, к какой эпохе нужно отнести текст былины, где встречаются Добрыня Никитич (прототипом которого считают дядю князя Владимира Святославовича) и Ермак Тимофеевич1 ? Социальную практику какого столетия предлагается применить для реконструкции текста как смысловой системы: XI или XVI? Или, может быть, XIX, в котором былина была записана? К какой эпохе относить былину «Глеб Володьевич», где действие начинается в «каменной Москве» на берегах «Непры-Реки»? А былина «Про старого казака» Илью Муромца2 упоминает «стольный Киев-град на Неве-реке» - с этим как быть? Может быть, применить для реконструкции былинных смыслов наши знания о социальной практике жителей Петербурга?

C.B. Козловский пытается обосновать меркантильную мотивацию некоторых богатырей, в частности, тем, что богатыри боятся посылать Але-

шу Поповича за данью:

Он увидит бессчетну золоту казну. Так ведь ему да й голову сложить.

Заметим, что духовная борьба ведется в душе едва ли не каждого богатыря (она зачастую и составляет главный смысл былины): Михайло Потык сопротивляется страсти к вину, князь Владимир - гневливости и самодурству, Садко преодолевает жажду богатства и гордость. Сухман страдает от хвастливости, Добрыня отмахивается от необходимости освобождать «полоны российские» и легкомысленно заключает мир со Змеей, даже Илья Муромец согрешает с Латыгоркой и зачинает «поганого богатыря» Сокольника, который потом явится на Русь грозным поединщиком. Алеша Попович тоже подвержен греху алчности, однако ни разу в былине мы не видим, чтобы Алеша давал себе волю и расхищал княжью «получку».

Пытаясь оправдать свое предположение о том, что многие богатыри совершали свои подвиги ради наживы, C.B. Козловский напоминает, что «Илья обирал золоченые маковки церквей, Алеша мог потерять голову при виде золота. Гостиный сын хотел и получил славу, а цена шуб (с плеча самого Владимира!) могла быть выше условленной суммы».

Илья, действительно, единственный раз в жизни, поссорившись с князем Владимиром, «обирал» маковки (и даже сами кресты). Но вспомним, как он распорядился добычей - на себя он потратил ее или выдал нищей братии на вино? И разве не всю «золоту казну», найденную в тайнике под камнем, он впоследствии потратил на строительство храмов (вариант: «раздавал это злато, серебро по нищей по братии»)? «Алеша мог потерять голову», замечает C.B. Козловский, - но ведь не потерял! А стоимость шуб, какими бы дорогими они ни были, есть лишь первое слагаемое «условленной суммы». Вторым слагаемым является стоимость «трех погребов золотой казны», от которых все-таки отказался герой былины (если он думает только о наживе, то зачем же отказываться?). Очевидно, одно слагаемое не может быть больше суммы слагаемых (если, конечно, стоимость трех погребов золота не отрицательна и не равна нулю, во что трудно поверить). И главное: из трех шуб Иван Гостиный сын оставляет себе лишь одну:

«Ох ты князь да ведь Владимир!

Ты дай мне шубы соболиные,

А не надо мне три погреба золотой казны, -

Мне одеть гостей да храбрых всё -

Потаньку Малохромина да Микиту Гостина сына»3.

Анекдотичность предположения C.B. Козловского, что целью подвига Алеши Поповича является «платье цветное», очевидна потому, что переодеванье нужно сказителю только для того, чтобы напугать слушателей: отрок Еким едва не зашибает переодетого Алешу до смерти, приняв его за татарина. После того как Алеша приходит в себя, он немедленно сбрасывает «платье цветное».

Разъяснения C.B. Козловского о вторичности былины про Чурилу не

дают материала, опровергающего наши предположения. Впрочем, мы благодарны нашему оппоненту за поправку: говоря о том, что «смелость былинного героя не есть врожденное качество, она придается любовью и осознанием долга, необходимости исполнить миссию», мы имеем в виду то, что это качество не дается раз и навсегда, оно прибывает и убавляется (например, у Добрыни, когда он нападает на Настасью Микулишну).

Далее C.B. Козловский утверждает, что «смелость-ухватка» богатырская, на отсутствие которой у Калики-Иванища сетует Илья Муромец, есть всего лишь умение ухватывать за пояс и бросать с носка. К сожалению, нам сложно поверить, что умение бросать с носка позволило бы Иванищу освободить Царь-град от Идолища. Мы настаиваем, что главное отличие «сильного могучего Иванища» от Ильи Муромца есть банальная трусость, нежелание противиться злу. Именно эта трусость, а вовсе не отсутствие сноровки ухватывать врага за пояс, заставляло «старших» богатырей «хорониться за младших» в те нередкие моменты, когда князю Владимиру требовалась их защита от очередного нашествия.

C.B. Козловский сообщает нам, наконец, что у него вызывают недоумение попытки «подогнать "ценностную систему былинного мира" под философские взгляды И.О. Лосского», потому что, по его мнению, «былины создавались в реалиях, обусловленных иным мировоззрением». По нашему убеждению, былины создавались и бытовали в реалиях, обусловленных православным христианским мировоззрением русского крестьянства, посадских людей, казачества, священства и других сословий. Это мировоззрение в равной мере свойственно северным рапсодам (таким, как Трофим и Иван Рябинины, Василий Щеголенков, Марья Кривополенова) -и православному христианину, профессору И.О. Лосскому.

ПРИМЕЧАНИЯ

'Илья, Ермак и Калин-царь // Былины. М„ 1988. С. 136-145. (Б-ка русского фольклора; Т. 1).

2 Про старого казака Илью Муромца // Былины: в 25 т. / Институт русской литературы РАН (Пушкинский Дом). Т. 2. Былины Печоры: Север Европейской России. СПб.; M., 2001. С. 356-359.

3 Иван Гостиный сын // Былины: сборник. Л., 1986. С. 322-329. (Б-ка поэта. Большая серия).

Арсений Станиславович Миронов - кандидат филологических наук, директор Российского научно-исследовательского института культурного и природного наследия им. Д. С. Лихачева.

Область научных интересов: теория и технологии современной журналистики: наследование культуры; аксиология; фольклористика; героический эпос.

E-mail: arsenymir@yandex.ru

Arseny Mironov - Candidate of Philology, Director of the Russian Scientific Research Institute of Cultural and Natural Heritage named after D.S. Likhachev.

Research interests: theory and technologies of modern journalism; inheritance of culture; axiology; folklore; heroic epic poetry.

E-mail: arsenymir@yandex.ru

IN MEMORIAM

А.А. Холиков (Москва)

«ПЕРЕБРАСЫВАЕМ МЯЧИК» И «ДЕРЖИМ СВЯЗЬ»

(По осколочным воспоминаниям о В.Е. Хализеве)

Аннотация. Мемуарный очерк посвящен памяти Валентина Евгеньевича Ха-лизева (1930-2016) - российского литературоведа, профессора кафедры теории литературы МГУ им. М.В. Ломоносова, автора книг «Драма как явление искусства» (1978), «Драма как род литературы: поэтика, генезис, функционирование» (1986), «Теория литературы» (1999), «Русское академическое литературоведение. История и методология (1900-1960-е годы)» (2015, совместно с А.А. Холиковым и О.В. Никандровой).

Ключевые слова: В.Е. Хализев; Московский государственный университет им. М.В. Ломоносова; теория литературы.

A. Kholikov (Moscow)

"Catch the Ball" and "Keep in Touch" (In Memory of V.E. Khalizev)

Abstract. The essay is dedicated in memory of Valentin Evgenievich Khalizev (1930-2016) - Russian literary critic, professor of the Literature Department of Lo-monosov Moscow State University, the author of books "Drama as a Phenomenon of Art" (1978), "Drama as a kind of literature: poetics, genesis, functions" (1986), "Literary Theory" (1999), "Russian Academic Critics. History and Methodology" (1900-1960-ies)" (2015 with A.A. Kholikov and O.V. Nikandrova).

Key words: V.E. Khalizev; Lomonosov Moscow State University; theory of literature.

В начале декабря 2011 г. Валентин Евгеньевич завершил наш телефонный разговор о научных делах неожиданным предупреждением: «Алеша! Если Вы скоро услышите о моей смерти, не удивляйтесь!..» - и, не дав мне опомниться, но все же выдержав короткую паузу, добавил совершенно серьезным голосом: «Светлана Лакшина прочитала мои воспоминания о Владимире Яковлевиче (Лакшине. —А.Х.) и очень ими недовольна».

Очерк Хализева о Лакшине называется «Предводитель» - характеристика, наименее подходящая к самому Валентину Евгеньевичу, который обычно не вел за собой и не предлагал готовых научных рецептов; не создал того, что в академических кругах принято называть «школой» (и уж тем более «направлением»). Но зато многие из тех, кому Валентин Евгеньевич доверял идти вместе с собой, выросли в известных не только в России ученых с необщим выражением лица. Только вненаправленческая (по слову самого Хализева) установка помогла ему уберечься от эпигонов-«школьников» и окружить себя независимо мыслящими коллегами разных

поколений.

Некоторые из них оказались «В кругу филологов» - той самой книге воспоминаний, которая была издана крохотным тиражом в середине 2011 г. и к нашему декабрьскому телефонному разговору уже успела разойтись без остатка. Тогда же с удивлением для себя я узнал от Валентина Евгеньевича о том, что до середины 1980-х он вовсе не вел дневниковых записей, а свои ранние годы описывает по памяти. Тогда же он посоветовал не брать с него пример, а сразу, не дожидаясь мемуарного возраста, собирать «осколки» будущих воспоминаний. И вот теперь по разрозненным записям с пометкой «В.Е.Х.» проступают вехи нашего с ним общения.

В зрелые студенческие годы мы, уже повидавшие виды четверокурсники, были обескуражены, когда сам автор «Теории литературы» (настоящего вузовского бестселлера двух последних десятилетий, учебника для «продвинутых» студентов, как нам анонсировали его в рамках пропедевтического «Введения в литературоведение» за три года до этого) предупредил на первой же лекции, что поставлен в трудное положение: пересказывать то, что вошло в его собственную книгу, ему неудобно («Да и просто неприлично!»), поэтому опубликованный текст мы освоим самостоятельно («Читать вас, кажется, выучили?!»), а лекции будут посвящены курсу, который Валентин Евгеньевич «контрабандой», по его же признанию, преподает студентам вот уж несколько лет. Представить себе тогда, в 2004 г., что один из его слушателей через пять лет будет приглашен в соавторы, а лекции по истории русского академического литературоведения XX в., прочитанные «в нагрузку» к основной программе, станут началом нашего совместно подготовленного (и, увы, последнего для Валентина Евгеньевича) учебного пособия, было чем-то невероятным.

Пока же профессор пригласил к себе домой, чтобы мы (бедные студенты) не платили втридорога, а забрали у него остатки авторских экземпляров в четвертый раз изданной «Теории литературы». Помню, как скромная и несколько старомодная обстановка маленькой двухкомнатной квартиры в Матвеевском произвела на меня впечатление полного соответствия образу ее хозяина, уже сложившемуся к тому времени в моем сознании. «Устарел, но не безнадежно», - как-то скажет о себе Валентин Евгеньевич со свойственной ему сдержанной иронией.

Удивление почему-то вызвало пианино. Тогда мне и в голову, забитую книжками, не могло прийти, что наш лектор увлекался не только литературой. Но много позже, редактируя статью Хализева о Скафтымове - одном из самых близких ему исследователей (ибо он тоже «ничего не выдумывал», а «читал честно»), - для словаря «Русские литературоведы XX века», я не мог не отметить образное и даже сущностное сходство между автором текста и его «героем»: «...ученому было присуще жизнелюбие поистине неистощимое. Из письма 1960 г.: "Играю (на рояле. - В.Х.), читаю, пишу [все-таки], жизнь вижу и чувствую, в мыслях уношусь, - чего же более?" Из другого письма (1959): "Музыканю и от музыки оторваться не могу... Без таких "психозов", наверное, и жить было бы не так интересно"».

Пущее удивление вызвало совсем небольшое (для профессорской-то