Научная статья на тему '«Мой демон» в русской лирике: опыт познания внутреннего человека в поэтической антропологии классического периода'

«Мой демон» в русской лирике: опыт познания внутреннего человека в поэтической антропологии классического периода Текст научной статьи по специальности «Языкознание и литературоведение»

CC BY
335
90
Поделиться
Ключевые слова
КУЛЬТУРНАЯ ТРАДИЦИЯ / РУССКАЯ ЛИРИКА / АНГЕЛ / ДЕМОН / CULTURAL TRADITION / RUSSIAN POETRY / ANGEL / DEMON

Аннотация научной статьи по языкознанию и литературоведению, автор научной работы — Кошемчук Т. А.

В статье исследуется тема демона как специфическая, характерная для русской поэзии трансформация образа европейской культуры. Йост ван ден Вондел, Мильтон, Байрон, Белинский, Чернышевский, Самарин, Пушкин, Лермонтов, Глинка, Майков, Полонский, Жуковский, Хомяков, Фет, Шевырев – классики, писавшие о «моем демоне».

Похожие темы научных работ по языкознанию и литературоведению , автор научной работы — Кошемчук Т. А.

iНе можете найти то, что вам нужно? Попробуйте сервис подбора литературы.

Текст научной работы на тему ««Мой демон» в русской лирике: опыт познания внутреннего человека в поэтической антропологии классического периода»

Т. А. Кошемчук

Санкт-Петербург

«МОЙ ДЕМОН» В РУССКОЙ ЛИРИКЕ: ОПЫТ ПОЗНАНИЯ ВНУТРЕННЕГО ЧЕЛОВЕКА В ПОЭТИЧЕСКОЙ АНТРОПОЛОГИИ КЛАССИЧЕСКОГО ПЕРИОДА1

Неоднократно отмечалось наличие в русской поэзии сквозных мотивов. В действительности таковыми становятся не случайно совпавшие темы, но лишь те, которые своим истоком имеют православную традицию. Именно укорененность в ней русской культуры, наличие общей для всех поэтов почвы делает возможным развитие в едином контексте русской поэзии постоянных образов и мотивов, эксплицирующих характерные черты духовной личности народа, голосом которой и является поэзия в ее целом. Одна из сквозных лирических тем в русской поэзии классической эпохи — тема добра и зла в человеке, она есть поэтическое преломление такого первостепенно значимого аспекта святоотеческой антропологии, как двойственность человеческой природы, ее удобопревратность по отношению к свету и тьме.

Тема демона, злого гения, в литературе решается двояко. Ее можно связать, в духе христианской традиции, с темой зла, грехопадения ангелов и человека, с помраченностью человеческой природы. Можно подчеркнуть (в антихристианском духе) в образе демона дух протеста и мятежа, увидеть в его отпадении от Бога проявление свободолюбия.

© Кошемчук Т. А., 2008

1 Работа выполнена при поддержке РГНФ (проект 03-04-00468а).

275

Демон может быть духом падшим и безобразным — или духом гордым и мятежным; он может быть воспринят как онтологическая реальность — или как плод фантазии поэтов, выявляющий их революционные устремления. Очевидно, что в атеистическом литературоведении образ демона, героя литературных произведений, привлекавший к себе особенное внимание советских исследователей, интерпретировался в атеистическом ключе. В русской же классической поэзии этот образ мыслился в ключе религиозном, традиционном, изначальном. Здесь налицо радикальное несовпадение поэзии и критики в их духовных основаниях. Демонизм как дух бунта и протеста — одна из ложных идеологем в арсенале советских ученых, которые использовались для адаптации русской лирики атеистическим сознанием. При истолковании мировоззренческих основ русской классической поэзии этот штамп советской эпохи был в ходу наряду с такими терминами, как пантеизм, деизм, атеизм, романтизм, язычество, двоеверие, привычно употребляемыми в нарочито размытом значении и без какого бы то ни было философского анализа — ради редукции собственно христианских смыслов.

Под демонизмом понимается богоборческий атеизм, предельная цель которого — разрушение существующих ценностей; его основа — абсолютная свобода личности, движимой ненавистью и личной претензией к мирозданию. Сам факт обращения поэта к образу демона трактовался в советскую эпоху как отрадный симптом подобного отношения поэта к миру, как проявление богоборчества или отрицания существующего строя. В действительности русская поэзия чужда демонизма, как не свойственны русским поэтам пантеизм, деизм, язычество и двоеверие. В контексте русской культуры образ демона в стихах поэтов имел прямо противоположное значение — в его образе выявлялось то

зло, с которым борется поэт в своей душе. Не вообще демон, но мой демон — такова специфическая, характерная для русской поэзии трансформация образа европейской культуры.

Традиция возвышения духа зла складывается в новой европейской литературе. Эта тенденция проявляется даже в тех произведениях, которые, казалось бы, создаются на христианских основаниях. Так, в трагедии правоверного католика Йоста ван ден Вондела «Люцифер» падшему ангелу придаются черты величия, и не только до его падения, но и после — в небесной битве, его ропот на Бога

276

как на тирана и презрение к покорности верных ангелов изображены не без симпатии, и эти черты показывают всю проблематичность художественной фантазии в рамках темы, которая лишь вскользь звучит в Библии и к которой осторожно обращаются святые отцы. В творениях Мильтона, верующего протестанта, величие духа зла, пафос убедительности в речах демона, исполненных богоборческого протеста, — очевидные приметы, хотя для автора характерно следование церковному учению о зле. Видимо, само превращение демона в главного героя произведения и психологизация этого образа с неизбежностью влечет за собой его возвеличивание. Байрон делает следующий существенный шаг — демон превращается в положительного героя, а романтический герой наделяется демоническим, возвышенным ореолом. Так, в мистерии «Каин» в уста Люцифера, героизированного борца с богом-диктатором и деспотом, вкладываются богоборческие инвективы, выражающие авторскую точку зрения.

Для советских филологов характерна явная симпатия, с

которой трактуются образы демона в западной и русской литературе. Так, для Белинского, духовного отца советского литературоведения, демон есть именно мятежный и гордый дух, а отрицание, эта демоническая направленность сознания и воли, проповедуется Белинским как высокая ценность, им обосновываемая «диалектически», с характерным извращением гегелевской диалектики. У Чернышевского отрицание осмыслено как прогрессивный принцип, служащий — без всяких недоговоренностей — ниспровержению традиционных религиозных догм ради чистого и верного, то есть материалистического, мировоззрения. Эти взгляды сказываются в оценках литературных произведений. Так, для Белинского Мильтон и Байрон ценны прежде всего как бунтари. Развивая идеи романтиков о величии мильтоновского Сатаны, Белинский пишет:

...сам того не подозревая, он в лице своего гордого и

мрачного Сатаны написал апофеозу восстания против

2

авторитета, хотя и думал сделать совершенно другое .

Характерно это «сам не подозревая»: невзирая на пуританскую религиозность, поэт высказал, по Белинскому, протест против Бога, а наличие в духе зла действительного

2 Белинский В. Г. Взгляд на русскую литературу 1947 года // Белинский В. Г. Собр. соч.: В 3 т. Т. 3. М., 1948. С. 792.

277

зла снисходительно объясняется критиком как «противоречия» в мировоззрении автора.

Советские исследователи последовательно развивают подобные идеи. Так, автор учебника по зарубежной литературе Р. М. Самарин утверждает: бог Мильтона

абстрактен, а «великий Сатана» «человечен», «портретизирован», его лицо «грозное и прекрасное», «облагороженное страданиями и думами», у него «неукротимый бунтарский дух», в борьбе «он обретает свое заманчивое и угрюмое обаяние»3. О демонической теме, близкой сердцу атеиста, порой говорится в трудах советских литературоведов с каким-то особенным удовольствием и восхищением. Отрицательные же черты в облике демона в произведениях литературы трактуются, в духе Белинского, как проявление «ограниченности»4 автора, как результат влияния «ограничивающего религиозного начала»5. Это ярко проявляется в исследованиях советских филологов, посвященных поэме Лермонтова «Демон», ее эволюции; в них с явным неудовольствием отмечается усиление негативных черт в образе демона, что объясняется подчинением религиозной традиции. Впрочем, казуистическая логика находит выход: вопреки желаниям автора, объективно (это характерное советское объективно!) в поэме выражен богоборческий пафос. Так, в Лермонтовской энциклопедии (в статье Э. Э. Найдича о «Демоне») читаем: богоборческий мотив проявляется уже в том, что демон не примирился с добром, а гибель Тамары «должна свидетельствовать о несовершенстве миропорядка, установленного богом; тем самым поэма приобретает богоборческое звучание»6. Так что, по непостижимой логике автора статьи, вина в гибели Тамары «может быть

" 7

переадресована творцу такого мироустройства» .

Характерно и стремление придать теме демона политический оттенок, так, в комментарии к стихотворению Лермонтова «Демон» (1829) в четырехтомном собрании сочинений поэта читаем:

«Демонизм»... получил у Лермонтова не только этическое, но и политическое осмысление. В нем нашел выражение

могучий

iНе можете найти то, что вам нужно? Попробуйте сервис подбора литературы.

3 Самарин Р. М. Зарубежная литература. М., 1978. С. 143.

4 Там же. С. 145.

5 Там же. С. 164.

6 Лермонтовская энциклопедия. М., 1981. С. 130.

7 Там же. С. 131.

278

протест поэта против застойных явлений русской действительности8.

Русские стихотворения о демоне нуждаются в неизвращенном, естественном для духовной ситуации XIX века прочтении — с учетом большого контекста православной культуры, воздействие которого на заимствованные русской литературой темы, сюжеты, жанры, образы всегда вело к их существенному переосмыслению — в их развитии на новой питательной почве9. Так злой дух в русской поэзии утрачивает свой возвышенный бунтарский облик и превращается в образ духовной опасности и угрозы, лично обращенной к душе поэта.

Духовная традиция переложений псалмов в XVIII веке, как и предшествующая русская словесность, не акцентировала тему зла; кристаллизация образа демона связана, безусловно, с влиянием мильтоновских и байроновских произведений, сильный и яркий импульс дает и гетевский Мефистофель. Характерно восприятие «Фауста», описанное арзамасцем Ф. Ф. Вигелем:

В хорошем обществе кто бы осмелился быть защитником немецкой литературы, немецкого театра?..

Далее речь идет о нарушениях привычных классицистических представлений о драме, и между прочим:

И что это за Мефистофель? И как можно черта пустить на сцену? Это то же, что пьяного сапожника представить в гостиную знатной модницы. Все это казалось неприличием, отвратительною неблагопристойностью10.

Но западное «цивилизующее» влияние побеждает естественное отвращение к созерцанию черта на сцене, приучает в «неприличии» видеть проявление гениальности, но, однако, это влияние дает на русской почве и неожиданные плоды: в русле русской духовной традиции в образе демона эксплицируется главенствующий соблазн — души человека вообще или души поэта. Тема демона становится по сути покаянной темой, прикровенной — лишенной покаянной эмоции, но звучащей в тональности бесстрашного и трезвого самоанализа.

8 См.: ЛермонтовМ. Ю. Собр. соч.: В 4 т. Т. 1. М., 1958. С. 620.

9 См. об этом: Пумпянский Л. В. К истории русского классицизма // Пумпянский Л. В. Собрание трудов по истории русской литературы. М., 2000. С. 31.

10 Цит. по: Жирмунский В. М. Гете в русской литературе. Л., 1982. С. 72.

279

В свете отеческой антропологии русская поэзия осмысляет проблему человека в духе глубокого и острого антиномизма: двойственность человека, свет и тьма в нем эксплицируются в образах ангела и демона, отражающих светлый и темный полюсы человеческой души. У большинства поэтов первого ряда есть свой «ангел» и свой «демон». В ряде стихотворений под названием «Ангел» у Пушкина, Лермонтова, Глинки, Майкова, Полонского, в ангельских видениях Жуковского, Хомякова, Фета, в «Преображении» Шевырева описание существа мира высшего выражает опыт прикосновения к

горнему. Греховность человека, проникнутость его души до самой глубины духом зла русские поэты чувствуют не менее глубоко. Целый ряд стихотворений о «моем демоне» рождается из осмысления власти лукавого и многоликого духа зла над человеческими душами.

Согласно святоотеческому учению, демоны — падшие существа духовного мира, укоренившиеся во зле, в отличие от человека, пребывающего между добром и злом. Они стремятся погубить человека, используя многообразные средства, всю свою многовековую опытность во зле. Они обращаются в человеке к тем его качествам, которые скрыты в его душе, воздействуя на его тщеславие, или властолюбие, или сребролюбие, сообразуясь с его наклонностями; стремятся погубить веру в Бога, они производят в его душе смятение, тоску, уныние, отчаяние, гордость, все виды злобы; они сообщают душе греховные помыслы и мечтания, при этом стремясь остаться незамеченными, так чтобы человек видел причины происходящего в себе самом. Созерцающие бесов духовными очами отмечают их способность надевать светоносные личины, но собственная же их природа неизменно выявляется как безобразие, тьма, злобность, коварство; бесы гнусны, как свидетельствуют восточные отцы.

Демон русских поэтов есть зло опознанное, в процессе самопознания выявленное и осмысленное, — в соответствии с новозаветным императивом различения духов. Какие конкретные черты открывает поэт в его облике, исследуя свою собственную душу, каковы его взаимоотношения со своими демоном, эти аспекты приоткрывают нам глубинные черты личности поэта. Проявлена ли в подобных стихах ненависть к злу, точное его познание в духе святоотеческой традиции или игра в демонизм в духе европейской поэзии, на этот вопрос необходимо ответить в каждом

конкретном случае. Архиепископ Иоанн Сан-Францисский (Шаховской) отмечал:

Русская поэзия еще не нашла своего высшего выражения. В ней недостаточно «различение духов». Поэты еще хранят с райским духом и преисподний. Забавляются им11.

Вполне ли соответствует истине эта строгая оценка религиозного мыслителя?

Как и многое другое у Пушкина, его «Демон» (1823) оказывается определяющим для складывающейся традиции. В. М. Жирмунский истоки пушкинского «Демона» видит в гетевском Мефистофеле, «но в самой общей форме» и истолковывает его как «разрушение мечтательных иллюзий юности скептическим анализом жизненных ценностей», так что «традиционный демон» становится «носителем современного рассудочного скептицизма»12. Это будто бы подтверждается приводимой им пушкинской заметкой о «Демоне»:

Недаром великий Гете называет вечного врага человечества духом отрицающим. И Пушкин не хотел ли в своем демоне олицетворить сей дух — отрицания или сомнения? И в приятной картине начертал печальное влияние на

13

нравственность нашего века13.

Нельзя не заметить, что приведенная пушкинская мысль решительно не соответствует интерпретации Жирмунского. Для Пушкина, в духе традиции, демон есть вечный враг человечества, онтологическая реальность, этот вечный дух влияет на нравственность людей, на нравственность же его века в особенности — как дух отрицания. У Жирмунского, в результате игнорирования духовного измерения, мыслится лишь психологическая реальность — разрушение анализом мечтаний и иллюзий молодости.

В пушкинском стихотворении речь идет о реальном воздействии реального духа зла: «...неистощимой клеветою / Он Провиденье искушал» — дух неверия обращает свои язвительные речи прежде всего против благого Провиденья, и эта мысль поэта находится в полном созвучии с отеческими писаниями, прежде всего подчеркивающими извечное стремление бесов лишить человека веры в Бога. Демон пушкинского стихотворения стремится разрушить

iНе можете найти то, что вам нужно? Попробуйте сервис подбора литературы.

11 Иоанн, архиепископ Сан-Францисский. Избранное. Петрозаводск, 1992. С. 565.

12 Там же. С. 110.

13 Цит. по: Жирмунский В. М. Указ. соч. С. 110.

281

также и иные высокие ценности, им отрицается искусство, любовь, свобода, красота природы. Демон, «злобный гений», тайно обращающийся к душе, является в «часы надежд и наслаждений», «возвышенных чувств» и «вдохновений», отравляет высокие минуты бытия «тоской нежданной», «хладным ядом», стремится обесценить все возвышенное с помощью «насмешки», «улыбки», «клеветы». Так конкретизируется у Пушкина сущность демонических внушений: демон есть дух сомнения в том, что высоко и духовно, метод его воздействия — насмешка, результат — печаль, тоска и холод. Лишь «чудный взгляд» — это единственная черта в облике искусителя, которая связывается с европейской традицией воспевания этого падшего существа из мира высшего. В «Отрывке из Фауста» (1825) все эти аспекты будут предельно усилены: бес предстанет как умный дух цинизма и иронии, убивающий своим холодно-насмешливым анализом все живое в душе человека и вселяя в нее бессмысленную жестокость. Имя его — «дух

отрицанья, дух сомнения», гетевская характеристика, — будет употреблено Пушкиным в стихотворении «Ангел» (1827), в котором поэт и демона заставит пережить нечто абсолютное, отрицанию не подлежащее, согласно новозаветному: и бесы веруют и трепещут. Характерно и то, что стихотворение о встрече летающего «над адской бездною» демона, без тени возвеличивания этого образа, и сияющего ангела названо «Ангел», хотя в ситуации стихотворения основное событие — перемена в умонастроении — происходит именно в демоне («...жар невольный умиленья / Впервые смутно познавал»). Ангелу же у Пушкина нужно просто быть в своем нежном сиянии, чтобы зло осознало само себя и свое место в мире.

Пушкинские аспекты темы демона будут далее развиваться в русской поэзии. Двойственность сил, вслед за пушкинским «Ангелом», становится темой ряда стихотворений. Так, проблема выбора человеком духа райского или преисподнего поставлена в стихотворении А. Н. Майкова «Ангел и демон» (1841):

Подъемлют спор за человека Два духа мощные: один — Эдемской двери властелин И вечный страж ее от века; Другой — во всем величьи зла, Владыка сумрачного мира: Над огненной его порфирой Горят два огненных крыла.

282

Но торжество кому ж уступит В пыли рожденный человек? Венец ли вечных пальм он купит Иль чашу временную нег? Господень ангел тих и ясен:

Его живит смиренья луч; Но гордый демон так прекрасен, Так лучезарен и могуч!

В этом стихотворении не разрешен вопрос о том, кого предпочтет человек. Но ответ просматривается в самом описании двух духов. Дух преисподний явно поэтизируется: огненная порфира, огненные крылья, сумрачный — всего лишь сумрачный (не тьма, не безобразие) мир. Более того, демон прекрасен, лучезарен, могуч; в стихотворении изображено именно «величье зла», а тишина, ясность, смиренность ангела явно менее притягательны для человека. Сила соблазна, обаяние зла показаны здесь, и противоядия не дано. Не впрямь ли «забавляется» здесь поэт с бесом? Вряд ли это так. Поэт невысоко ставит человека, с позиции которого — с позиции человека вообще — смотрит на двух духов, и, увы, не надеется, что человек, «в пыли рожденный», хотя и отличающий «вечный» венец от «временных» нег, знающий цену ложного выбора, предпочтет ангельское смирение. Ситуация человека, описанная в стихотворении, выражает мысль поэта о всевластии духа зла над душой человека. Но чаще в подобных стихах русских поэтов, где присутствуют два героя, торжество оказывается на стороне духа света, для русских поэтов, в духе пушкинской традиции, характерна вера в возможность одоления зла и в торжество света.

Два лика собственной души, два полюса выявляются у Ф. Н. Глинки неоднократно, ярче всего — в стихотворении «Два я» (1841). Творческое и верующее «я» противостоит мирскому и суетному, первое влечет к уединению, второе — «на рынок жизни». Светлое «я» несет в себе любовь и мир. Воздействие же темного духа в описании поэта вызывает отвращение: он

...принес с собой и мрак и пыль,

Туман и смрад, и смерти гниль.

В результате герой стихотворения подчинен суетным страстям: «мчался», «блистал, шумел, дивил, слепил, / Боролся, бился, протеснялся». Последняя строка стихотворения:

283

Он веровал, он был поэтом —

утверждает торжество света в душе, веры и творчества.

Стихотворение Майкова «Дух века» (1844), представляющее собой диалог Юноши и Духа века, завершается также победой над искушением. Дух века здесь бес, многоликая «змея», «адский дух», меняющийся век от века вместе с человеческими слабостями, потакающий всем человеческим порокам — потому он называет себя «другом людей». Но Юноша — поэт, в нем живет вера в то, «что в мире есть святого», он остается верен своему идеалу и негодует на попытки беса попрать «...все — душу, совесть, мысль и слово, / Мой образ Божий... » ради достижения корыстных целей. Завершается диалог гневным:

Прочь, адский дух!..

Демон есть зло, зло есть зло — в стихотворениях русских поэтов-классиков о демоне в этом нет ни сомнений, ни двойственности. Это в полной мере относится к Лермонтову, демонизм которого значительно преувеличен критиками. Так, первая характеристика в первом стихотворении поэта «Мой демон» (1829) — «собранье зол его стихия», что будет повторено во второй редакции стихотворения (1830—1831). Так же однозначно: «Как демон мой, я зла избранник...» — прозвучит в стихотворении «Я не для ангелов и рая...» (1831). Власть демона над своей душой поэт исследует в

нескольких стихотворениях, и везде демон несет именно зло, горькие плоды его воздействия — пустота и отчаяние. В «Моем демоне» пятнадцатилетним поэтом отмечены симптомы зла: презрение к любви («он презрел чистую любовь»), безжалостность («он все моленья отвергает»), жестокость («он равнодушно видит кровь»). На первое же место поставлено то, что в полной мере соответствует христианской традиции, что заложено Пушкиным как основание поэтической традиции, — отрицание веры («он недоверчивость вселяет»), что будет усилено во второй редакции стихотворения:

Ему смешны слова привета И всякий верящий смешон.

Далее в стихотворении «Ночь. 1» «твореньем ада» поэт назовет сомнение в Божьем милосердии.

Абсолютная противопоставленность сил тьмы и света подчеркивается Лермонтовым в ряде стихотворений, «ад иль небо» — характерное для поэта противоположение:

284

Не страшился б муки ада.

Раем не был бы прельщен...

(«Для чего я не родился...», 1832)

iНе можете найти то, что вам нужно? Попробуйте сервис подбора литературы.

Осмыслена и выражена поэтом и промежуточность положения человека, смешение в нем ада и небес — в стихотворении «1831-го июня 11 дня»:

Я к состоянью этому привык, Но ясно выразить его б не мог Ни ангельский, ни демонский язык: Они таких не ведают тревог, В одном все чисто, а в другом все зло. Лишь в человеке встретиться могло Священное с порочным. Все его Мученья происходят оттого.

Этот фрагмент несет в себе мысль, родственную той, что была высказана А. С. Хомяковым в стихотворении «К заре» (до 1825):

Заря! Тебе подобны мы, — Смешенье пламени и хлада, Смешение небес и ада, Слияние лучей и тьмы.

Для обоих стихотворений характерен острый антиномизм: в человеке не только две природы, божественная и падшая, не просто добро и зло, но в их предельной выраженности — небеса и ад, священное и порочное. Здесь не державинское — и червь и бог, или тютчевское: царь земли прирос к земле, то есть не противопоставление ничтожества человека и его величия. Здесь заостренность двух онтологических полюсов и их смешение, встреча в человеческой природе. Лермонтовская мысль отмечает и следствие подобного соединения — страдание, что имеет первостепенную важность для его самопознания, здесь осмыслен поэтом сам метафизический корень его душевных мук.

Лирический дневник юного поэта несет в себе летопись внутренних борений, мучительное столкновение двух сил в его душе. Для поэта Бог — безусловная реальность, но отношения с Ним непросты, в этой «тяжбе» едва ли не главный упрек поэта Богу заключается в том, что душа его отдана во власть демону. Он ощущает свою «избранность» духом зла, который разрушает в его душе своей «насмешкою суровой» то, что поэту дорого: веру, любовь, творчество, внушая зло и жестокость, прельщая «лучом чудесного огня». Этот свет осознан как ложный — демон у Лермонтова

285

не есть источник высоких даров, но лишь мнимых

образов:

Покажет образ совершенства И вдруг отнимет навсегда И, дав предчувствия блаженства, Не даст мне счастья никогда»

(«Мой демон», 1830—1831)

В поэтических размышлениях юного Лермонтова о демоне, если мы воспримем их духовный смысл, не обнаружится ничего, противоречащего традиции, можно отметить лишь некоторую чрезмерность пафоса. Подвластность демоническим внушениям, самим же поэтом осмысляемая в стихах, оценивается всегда негативно, ее результат всегда страдание. Из стихов же лермонтовского последнего пятилетия образ демона уходит вовсе. Размышляя о своем поколении в духе обретаемой трезвости, в стихотворении «Дума» первой, важнейшей чертой современников поэт называет «бремя познанья и сомненья», «неверие», то есть все ту же подвластность духу зла, который «осмеивает» высокие страсти, заглушает их «голос благородный» и внушает равнодушие к добру и злу. Демон не назван здесь впрямую: поэт, выявив ранее в стихах воздействие демона-мучителя, освобождаясь от юношеских чрезмерностей, берет всю вину на себя: «мы» здесь действующее лицо, не дух-искуситель и не Бог, обвиняемый ранее за собственную беззащитность перед искушениями, стихотворение превращается в список прегрешений ума, души и воли, которые поэт разделяет со своим поколением.

Искушения демона, осознаваемые русскими поэтами как внутренняя опасность, часто связываются с духом времени. Поэты призывают стать выше веяний своей эпохи: об этом говорил Майков: «Выше века будь!»; А. К. Толстой предлагал возбудить «течение

встречное» — против господствующего течения, в духе которого хула на все возвышенное. Фет посвятил ряд стихотворений противостоянию духу времени, отвергающему все высокое: «И рад влачить в грязи злой гений / Мужей великих имена... » — «Мои ж сгибаются колена и голова преклонена...». Основную черту эпохи — скепсис, безверие — анализирует и беспощадно осуждает Тютчев в стихотворении «Наш век».

Доминантой образа демона как духа эпохи полагается, вслед за Пушкиным и Лермонтовым, именно безверие. Н. Ф. Щербина подчеркивает разрушительность и смертоносность демонических воздействий в стихотворении «Наш

286

демон» (1846): сомненье, холод, иронию внушает демон, властвующий над людьми:

Нас тайный демон посетил: Он в нас живет, играет нами, И кажет только ряд могил Да змей, сокрытых под цветами...

Итог стихотворения оптимистичен, ведь узнанный демон не страшен:

Но верим мы: сей демон злой К отцам ниспослан с колыбели, Чтоб дети здравою душой Прямую жизнь уразумели.

Подробно описано действие духа зла, «демона сомненья», в стихотворении «К демону» Я. П. Полонского (1844): он внушает неверие, скепсис, иронию, отрицание Провидения, отеческих преданий, «волшебных снов», «детских упований», и в результате — разрушенный храм веры и «мрачная пустота» жизни. В зрелые годы Полонский в

стихотворении «Век» (1864) подытоживает в монологе духа XIX века сложившуюся традицию соединения двух тем — темы времени и темы демона, выявляя характерные черты века как века безверия:

Бедняжка человек! О чем задумался? Бери перо, пиши: В твореньях нет Творца, в природе нет души. Твоя вселенная — броженье сил живых, Но бессознательных, — творящих, но слепых, Нет цели в вечности; жизнь льется как поток, И, на ее волнах мелькнувший пузырек, Ты лопнешь, падая в пространство без небес...

Демон, инспиратор атеистического сознания, внушает тот соблазн, которому готов поддаться человек: даже у Тютчева в горькую минуту вырвется: если в той, к кому обращено стихотворение, нет чувства, нет души, то «нет в творении Творца». Бездушие природы, согласно материалистической науке; бессознательность процессов в мироздании, это новое слово эпохи, рождающей философию бессознательного; отрицание реальности небесного и вечного в мире, а также и в человеке, который подобен пузырьку на поверхности (как у Тютчева — тающей и бесследно исчезающей льдине) — все эти симптомы с точностью духовной диагностики отмечены в стихотворении Полонского.

Демон как онтологическая реальность, как дух отрицания и иронии — опыт постижения этих истин отразится

287

и в стихотворениях Фета. Дух зла предстанет в качестве духа насмешки (пушкинское «на жизнь насмешливо глядел...») в стихотворении с ироническим названием «Добрый день» (1847), которое есть своего рода «Мой

демон»:

Вот снова ночь с своей тоской бессонной Дрожит при блеске дня.

С улыбкою мой демон искушенный Взирает на меня.

iНе можете найти то, что вам нужно? Попробуйте сервис подбора литературы.

Основная черта духа зла — умение читать в душе человека: «...он знает все» — «улыбку, вздох и слезы», «бессонницу и грезы», знает слова, которые будут сказаны поэтом, знает, «чем дума занята», и ему смешно все то, что он читает как по книге.

Мой мраморный, блестящий и холодный, Мой прорицатель дня, С улыбкой злой и гордо-благородной Он смотрит на меня.

Демон для поэта связан со стихией дня — обыденной жизни, здравого смысла и противопоставлен стихии ночи — подлинной жизни души и поэзии. Демон — здравомыслие и холодная логика в маске благородства — смеется над возвышенными грезами. Это искушение осознает здесь поэт — осмеять с внешней позиции дневного сознания собственные высокие порывы. Так Фет выговаривает нечто первостепенное для понимания духовных оснований его творчества.

«В пору любви, мечты, свободы...» (1855) — этой строкой начинается еще одно фетовское стихотворение о демоне, воспоминанием о том, что в счастливую пору детства и юности поэт не знал «душевной непогоды», то есть воздействия зла на душу, не верил,

...что будто по душе иной

Проходит злоба полосами,

Как тень от тучи громовой.

Зло в чужой душе как тень от громовой тучи — этот фетовский образ выражает мысль о природе зла: туча есть

сам дух зла, тень от тучи, падающая вниз, в человеческие души, есть проникшее в человека зло, которое полосами захватывает душу. Поэт осмысляет свой опыт «отрезвления» — созерцания зла, той самой тени от тучи, в себе самом. Но всей глубины зла и его неодолимости в душе оценить сразу невозможно, оно раскрывается постепенно:

288

...Но знал ли я, Как живуща, как ядовита Эдема старая змея! Находят дни: с самим собою Бороться сердцу тяжело... И духа злобы над собою Я слышу тяжкое крыло.

Древний змий, который, по библейскому преданию, искушал человека в Раю, в тяжкой борьбе с собственным сердцем осознается поэтом как реальность. Зло внутреннее оказывается воздействием внешней силы зла — в соответствии со святоотеческим учением.

Итак, полярность двух сил, реальность духа зла, демон как дух сомненья, отрицания, безверия, как дух насмешки и иронии по отношению ко всему высокому, его опустошающее воздействие на душу, демон как дух времени — все эти грани образа варьируются поэтами в стихах, преломляясь каждый раз по-новому. Отметим еще некоторые существенные аспекты, сопутствующие этим лейтмотивам.

Характерный аспект стихотворений о демоне — стремление сил зла не допустить человека в мир горний. «Живет он пищею земной...» — прозвучало уже в раннем лермонтовском стихотворении. Эта тема развита в стихотворении «Он есть» (1835) В. Кюхельбекера, в котором поэт свою веру противопоставляет «Денницы

падшего ученью»:

Не рвися думой за могилу: Дела! дела! — вот твой удел! Опрись о собственную силу, Будь тверд, и доблестен, и смел! Уверен ты в себе едином: Так из себя все почерпай, — И мира будешь властелином, И обретешь в себе свой рай.

В этом монологе духа зла проповедуются дела (как у Гете Фауст исправляет начало Евангелия от Иоанна, заменяя «слово» — «делом») и сила самодостаточного человека, что есть, по характеристике поэта, «слиянье истины и лжи» — в соответствии с отеческим преданием, которое учит не доверять ничему, что сообщает дух зла, ибо он, будучи духом лжи, для обольщения вносит в свои вещания и элементы правды. Поэт точно распознает характер дьявольских обольщений. Высокое назначение человека и укорененность его силы в Творце — это две неразрывные идеи в христианской антропологии: человек силен своей

289

связью с Богом, а сам по себе немощен; и эти два аспекта разведены в учении падшего духа, утверждается один — самодостаточность человека, ненужность для него высшего. Ответ этому «учению» дается далее: человек не сам создает свое я, исток его достоинства и взлетов — в Боге:

Бывал я выше суеты, Но с помощию высоты.

Пафос стихотворения — в утверждении Божьего бытия, вопреки внушениям злого духа, как своего собственного пережитого опыта:

...вижу я Его: Там среди звездного чертога, Здесь в глуби сердца моего И в чудесах моей судьбины!

Невозможность приобщения к горнему — эта мука души явлена в тютчевском стихотворении «Фонтан» (1836). Демон, препятствующий познанию высшего мира, замыкающий человека в земном мире, не допускает, из ненависти и зависти, возвышения человека к Богу, согласно отеческому Преданию. У Тютчева мысль человека, подобно фонтану, лучом стремится к небесам,

...но длань незримо-роковая, Твой луч упорный преломляя, Свергает в брызгах с высоты.

Так описывается неизбежность падения человеческой мысли к земному после порываний к горнему. Не только непреодолимая грань между Творцом и тварью служит помехой, согласно мысли поэта, но и чья-то злая воля, незримая роковая рука ограничивает человеческое познание, и речь идет именно о демоническом вмешательстве в мир.

К теме демона в этом же ключе обращается А. Толстой:

Бывают дни, когда злой дух меня тревожит И шепчет на ухо неясные слова, И к небу вознестись душа моя не может, И отягченная склоняется глава.

Демоническое воздействие в стихотворении поэта («Бывают дни, когда злой дух меня тревожит...», 1858) ощущается как тяжесть, невозможность устремления к небу.

И все, что есть во мне порочного и злого, Клубится и растет все гуще и мрачней

И застилает тьмой сиянье дня родного, И неба синеву, и золото полей,

iНе можете найти то, что вам нужно? Попробуйте сервис подбора литературы.

290

В пустыню грустную и в ночь преобразуя Все то, что я люблю, чем верю и живу я.

Здесь злой дух узнаваем по весьма характерным симптомам: он стремится угасить главное в душе — любовь, веру, жизнь, вместо них сообщить мрачность, тьму, пустоту. Плоды воздействия демона, не ведающего «ни радости, ни веры», — безверие и безрадостность, и основная причина душевных мук — невозможность прикосновения к горнему, замкнутость в земной тщете.

Влияние демона опознается поэтами и в тех страстях, которые затемняют душу, угашают чувства. Вспомним точную и глубокую в духовном отношении формулу Лермонтова:

...звук высоких ощущений Он давит голосом страстей...

В его же юношеской «Молитве» «всесожигающий костер» страстей — первое препятствие к возвращению «на тесный путь спасенья», в их числе и страсть стихотворства, «страшная жажда песнопенья», «лава вдохновенья», «грешные песни», обращенные не к Богу. Угасить это полыхание страстей в душе и в творчестве просит поэт в своей молитве, безнадежной и дерзкой по интонации, ибо в ситуации этого стихотворения душа поэта всецело во власти страстей и страданий, а Бог не разрешает этих мук. Однако вспомним слова преп. Исаака Сирина: в самой муке души, подчиненной греху и страдающей от опознанного греха, сокрыта надежда на исцеление.

Борение сил тьмы со светом в душе человека показано А. Толстым в этом же аспекте: орудие демона — стихия

бушующих страстей, соблазн напряженности и яркости страстного бытия. Об этой одолевающей силе бездны, силе мрачных страстей и противодействии ей речь идет в стихотворении «Он водил по струнам, упадали...» (1857). Тема его — «убедительно-лживая», демонически-соблазнительная музыка, которую исполняет скрипач с «безумными» очами, завораживая и заражая слушающих томительно-роковыми страстями:

...И змеиного цвета отливы Соблазняли и мучили совесть; Обвиняющий слышался голос, И рыдали в ответ оправданья, И бессильная воля боролась С возрастающей бурей желанья, И в туманных волнах рисовались

291

Берега позабытой отчизны, Неземные слова раздавались И манили назад с укоризной, И так билося сердце тревожно, Так ему становилось понятно Все блаженство, что было возможно И потеряно так невозвратно, И к себе беспощадная бездна Свою жертву, казалось, тянула...

Звуки рассказывают о гибели души, однако в самом этом безнадежном борении сокрыта и возможность возврата: по мере возрастания силы соблазна вспоминается и утраченный рай — позабытая отчизна, и звучит укор и зов, и нарастает страдание. Противоядие от соблазна дается здесь же — оно во взгляде ввысь:

А стезею лазурной и звездной Уж полнеба луна обогнула...

Эта лазурная стезя противопоставлена гибельным страстям как мир покоя и прозрачности, как та духовная вертикаль, которая дает выход из описанного заколдованного круга соблазна, гибели, страдания, сокрушения. Страстная стихия этого магически-притягательного стихотворения изображается

отстраненно: это всего лишь песня безумного музыканта, лицо которого освещено «беглым пламенем синей жженки» — как бы адским отсветом. Ощутимо здесь и страдание от отсутствия небесного (постоянная тема Толстого), от заземленности души, когда она втягивается в сгущенно-земное. Поэт описывает свой опыт осмысления зла, как уже было отмечено критиками, в точном соответствии с аскетическим опытом восточных отцов, и нигде в его стихах, как и у Фета, как и у всех названных здесь поэтов (исключения будут отмечены особо), нет завороженности злом или его эстетизации.

Этот образ зла — соблазн напряженно-страстной жизни также развит и у иных поэтов. О духе бушующей страстности, дисгармонии души, о «празднике смятенья» как действии демона писал Е. А. Баратынский в стихотворении «В дни безграничных увлечений...» (1831):

В дни безграничных увлечений, В дни необузданных страстей Со мною жил превратный гений, Наперсник юности моей. Он жар восторгов несогласных Во мне питал и раздувал; Но соразмерностей прекрасных

292

В душе носил я идеал; Когда лишь праздников смятенья Алкал безумец молодой, Поэта мирные творенья

Блистали стройной красотой...

Искушение преодолено творчеством (как и в стихотворении «Болящий дух врачует песнопенье...»):

...И жизни даровать, о лира! Твое согласье захотел.

Гармонизирующая роль поэзии в борьбе с хаосом отражена и у Тютчева: «...среди бушующих страстей» поэзия «льет примирительный елей». Глинка о том же пишет в стихотворении «Услада»:

Я был рабом земных сует...

Но Бог посылает

Мерность звонкую стихов.

С тех пор я стал земных смятений выше —

И слаще я дышу... и в сердце стало тише!..

Бури в природе, аналог душевных бурь, у Тютчева описаны как воздействие адских сил: «Ад ли, адская ли сила / Огнь гееннский разложила...» — вопрошает поэт, созерцая морскую бурю. Тютчев имел особенно чуткое зрение к бездне зла в человеческой душе, прозревал сродственную бездну и в мире природном. В раннем описании демона у Лермонтова отметим эту же тему: духу зла близки бурные природные проявления —

Носясь меж дымных облаков, Он любит бури роковые, И пену рек, и шум дубров.

iНе можете найти то, что вам нужно? Попробуйте сервис подбора литературы.

«Злобный дух, геенны властелин» — так назван дух морской бури в стихотворении Баратынского «Буря», он опознан поэтом как тот же демон,

...что по вселенной розлил горе, Что человека подчинил Желаньям, немощи, страстям и разрушенью, И на творенье ополчил

Все силы, данные творенью...

Отметим еще один общий мотив, характерный для целого ряда поэтов. Если творчество, в силу своей божественной природы, в стихах русских поэтов есть лекарство от бесовских внушений, то демон есть гаситель творчества и жажды прекрасного: «Он звал прекрасное мечтою...» («Демон» Пушкина); «...муза кротких вдохновений / страшится

293

неземных очей» («Мой демон» Лермонтова); «В лучах добра и красоты / Порой он призраки находит...» («Наш демон» Щербины). В классическую эпоху демон не воспринимается как дух, посылающий творческие озарения, наоборот, это демон бездарности. Источник творчества — только Бог:

Он нам источник чувств высоких,

Любви к изящному прямой...

(К. Н. Батюшков, «Надежда»)

К этому же ряду стоит добавить раннее стихотворение Н. А. Некрасова «Сомнение» (1839), одно из тех, которые принято считать подражательными и даже постыдными, вероятно, потому что они были исполнены религиозного духа. Одна из ранних тем поэта — тема демона, духа сомненья, враждебного творчеству: «мятежное сомнение» есть «враг»: восторги перед твореньем, перед искусством — «...все осквернит нечистое сомненье / И окует грудь холодом могил», — предостерегает юный поэт от того, чему позднее в полной мере отдаст дань. Врагом вдохновенья называет он демона и в стихотворении «Жизнь» (1839), где говорит, обращаясь к жизни, о власти духа зла над человеком:

Из тихой вечери молитв и вдохновений

Разгульной оргией мы сделали тебя, И гибельно парит над нами злобы гений...

В русской поэзии верность духу Предания в сопряжении с художественной одаренностью рождает шедевры (Пушкин, Баратынский, Фет, Тютчев, Полонский, Глинка и др.). Искренние религиозные чувства могут соотноситься с незрелостью или некоторым несовершенством формы (творчество юного Некрасова, некоторые стихотворения Глинки и Щербины). Но художественная гениальность и духовная незрелость, проявившаяся в демонизме, — вещи, едва ли совместные в классической поэзии. Можно отметить единственное и прискорбное исключение в творчестве большого поэта. Это исполненное демонического пыла стихотворение А. И. Полежаева «Демон вдохновения» (1833), в котором описывается явление дьявола, ставшего для поэта источником творческого вдохновения, блаженства, исступления, показавшего поэту Ад и оставившего глубокую тоску по своем исчезновении. Однако это единственное подобное произведение в творчестве поэта: об ином говорят предшествующие стихотворения «Гений» (1825)

294

и особенно «Провидение» (1826—1828) — история чудесного спасения от гибели («Я погибал... / Мой злобный гений / Торжествовал!.. / Отступник мнений / Своих отцов, / Враг угнетений, / Как царь духов, / В душе безбожной / Надежды ложной / Я не питал — / И из Эреба / Мольбы на небо / Не воссылал...»), казалось бы, неминуемой. Первый признак гибели здесь — отказ от традиции, второй — освободительная идея. Мысль поэта свободна от демонического воздействия и в позднейших стихотворениях «Духи зла» и «К моему гению»: в них не

дух зла, но гений является источником вдохновения, а духи зла вполне опознаны как таковые.

Демонизм в сочетании с творческим несовершенством — удел поэтов третьего ряда, поэтов-эпигонов. Приведем лишь один пример — стихотворение Е. Л. Милькеева «Демон» (1842). Он описывает внезапное пробуждение в человеке сил жизни:

Но кто, скажи, твой дух исторг Из мрачных уз оцепененья? Кто сообщил тебе восторг И бурный трепет исступленья? Ах, это гость чудесный твой, Другого мира странный житель, Дух-чародей, дух-возмутитель, Гремящий молнией и мглой!

Дух мглы здесь выступает как податель восторга и исступленья. Вот видимые проявления его действия: вначале «Ты тих, спокоен, ты молчишь...», после явления демона — «Встаешь, бежишь...», в тебе «запела вьюга, / Забилась шумная волна...» Эти бурные реакции души описаны с пафосом восторга, демон безусловно поэтизирован. Надо ли говорить, что ни в одном из ранних стихотворений Лермонтова нет подобной экзальтации и слепоты?

Многократно подчеркивали святые отцы важность созерцания собственного греха, развивая мысль о том, что оно важнее, чем видение Ангелов. Русские поэты следовали этой традиции. Думается все же, что не классический, но период серебряного века имел в виду о. Иоанн Шаховской, говоря о том, что поэты забавляются духом зла. Поэтическая традиция XIX века несла в себе существенный заряд духовного здоровья и трезвости.

Зло, будучи в себе нравственно безобразно, может быть допущено в мир изящного только при условии глубоко

нравственного

295

значения, которым несколько смягчается его само по себе

14

отвратительное существо .

Изображение демона, зла, по своей сути безобразного и отвратительного, в стихотворных покаянных медитациях русских поэтов несло в себе этот глубокий нравственный смысл, оно было выявлением тьмы в себе и первым шагом в борьбе с бесовскими воздействиями. Поэтическая антропология в классический период основывалась на христианских идеях о сущности зла, и именно на основе понимания человека как существа помраченного, подвластного падшим духам формировалась в русской поэзии традиция — в образе демона эксплицировать опыт познания внутреннего человека, и эта традиция, воплотившаяся в особенной жанровой форме «моего демона», показывает глубину христианских корней русской лирики.

14 Шевырев С. П. Герой нашего времени. Сочинение М. Лермонтова // Шевырев С. П. Об отечественной словесности. М., 2004. С. 154.