Научная статья на тему 'Моделирование вариантов сюжета-архетипа о блудном сыне авторским сознанием А. С. Пушкина и Л. Н. Андреева в диалоге эпох'

Моделирование вариантов сюжета-архетипа о блудном сыне авторским сознанием А. С. Пушкина и Л. Н. Андреева в диалоге эпох Текст научной статьи по специальности «Языкознание и литературоведение»

CC BY
690
130
i Надоели баннеры? Вы всегда можете отключить рекламу.
Ключевые слова
СЮЖЕТ-АРХЕТИП / МОТИВ / МОДЕЛИРОВАНИЕ / ИНВАРИАНТ / PLOT-ARCHETYPE / MOTIVE / MODELLING / INVARIANT

Аннотация научной статьи по языкознанию и литературоведению, автор научной работы — Радь Эльза Анисовна

Представлены модификации сюжета-архетипа о блудном сыне как результат моделирования индивидуально-авторским сознанием писателей разных эпох. Повесть А.С. Пушкина «Станционный смотритель» и рассказ Л.Н. Андреева «Молчание», благодаря сверхличностной памяти литературного процесса, образуют типологическое схождение. Мотив «отцы дети» передал актуальным сюжетам конфликтность взаимоотношений поколений. Его тематическая концепция соединила тексты в единое смысловое пространство и осуществила связь веков.

i Надоели баннеры? Вы всегда можете отключить рекламу.
iНе можете найти то, что вам нужно? Попробуйте сервис подбора литературы.
i Надоели баннеры? Вы всегда можете отключить рекламу.

The story of A. Pushkins The Stationmaster and the story L.N. Andreevs Silence we note the correlations at the level of plots, motifs and images, thanks to the appearance superpersonal memory of the literary process. Both plots go back to the archetypical story of the prodigal son and serve as an example of an individual author's consciousness modelling of topical subjects and options for separation from the ideal to solve the eternal conflict of generations. The narratives are based on the conflict between the childrens will and the authority of fathers leading to the creation of their own biography. Conceptual universality of the mythological model of generations relationships is the primary object for a conscious or unconscious modelling activity. The biblical story of Fathers Sons renders the conflict of generations expressed in the text explicitly or implied in the subtext of a plot formative potential (4 Silantyev) and contains the possibility of development, complication with additional motifs. The thematic concept of the motif, which is the conflict of generations associated with the manifestation of self-will and a choice of a path, represents a variety of intertextual interpretations, connecting the various texts into a single semantic space. From the point of view of the structural correlation the interconnection of the two texts occurred at the level of the motif of leaving, falling and returning of the prodigal daughter, the motif of the prodigal son, read by the readers consciousness in the works, the motif of secret, which is constructive in understanding the ideological and artistic contents of the works. The latter is associated with the city, bringing the heroes to death. Similar spatial dominants city house eternal home (the cemetery) are arranged in a paradigm, despite the fact that the semantics of images at home and St. Petersburg is opposite. The Myth of Petersburg is forming consciousness of the characters and is of a sense-forming function. Under the action of the city the idyll home is being destroyed, the image of which is being transformed into the image of the lost home. The values of the loss of the idyll home and finding peace in the eternal home bring together the images of homes and cemeteries. The locus of cemeteries as places to remove the conflict of generations is another point of convergence of the two texts. The biblical parable of the prodigal son includes a sample dialogue between the God and a man, the dialogue of consciousness of the father and the son, the dialogue restoring harmony. From the viewpoint of The Stationmaster it is impossible to return to the source. From the viewpoint of Silence the crisis of existence excludes the possibility of a brighter future, deprives man of the house, hopes and that reinforces the tragedy. So, the motif of a life temporary return and the motif of an impossible return are embodied in the texts. Historical contexts of the works also correlate. The catastrophe of social reality is inherent in the different ages of the texts creation. Thus, we can speak about the convergence of the two texts at the level of motifs, spatial dominants, and at the level of cross-functional homonymy of the images. Intertextual correlation of the biblical and relevant texts convinces the strength of the Christian basis of all cultural traditions and takes place despite the temporary abyss and bypassing the consciousness of the speakers, representing a typological sense of divergent models of the plot, and original archetype thereby responding to the epochs dialogue.

Текст научной работы на тему «Моделирование вариантов сюжета-архетипа о блудном сыне авторским сознанием А. С. Пушкина и Л. Н. Андреева в диалоге эпох»

ЭА. Радь

МОДЕЛИРОВАНИЕ ВАРИАНТОВ СЮЖЕТА-АРХЕТИПА О БЛУДНОМ СЫНЕ АВТОРСКИМ СОЗНАНИЕМ А.С. ПУШКИНА И Л.Н. АНДРЕЕВА В ДИАЛОГЕ ЭПОХ

Представлены модификации сюжета-архетипа о блудном сыне как результат моделирования индивидуально-авторским сознанием писателей разных эпох. Повесть А.С. Пушкина «Станционный смотритель» и рассказ Л.Н. Андреева «Молчание», благодаря сверхличностной памяти литературного процесса, образуют типологическое схождение. Мотив «отцы - дети» передал актуальным сюжетам конфликтность взаимоотношений поколений. Его тематическая концепция соединила тексты в единое смысловое пространство и осуществила связь веков.

Ключевые слова: сюжет-архетип; мотив; моделирование; инвариант; вариант.

Текстуальные совпадения произведений, написанных в разные исторические эпохи, без прямого заимствования осуществляются благодаря явлениям сверхличностной памяти литературного процесса, образующим широчайшую область разного рода перекличек в произведениях многих авторов. Переклички на уровне сюжетов, мотивов и образов мы отмечаем в повести А.С. Пушкина «Станционный смотритель» и рассказе Л.Н. Андреева «Молчание». Оба сюжета восходят к архетипическому сюжету о блудном сыне и являют собой примеры моделирования индивидуальным авторским сознанием актуальных сюжетов и варианты «отдаления» от идеальности в разрешении извечного конфликта поколений. Повествования построены на коллизии несогласия воли детей с авторитетом отцов, что ведет к сотворению собственной биографии.

Мифологическая модель взаимоотношений поколений с волеизъявлением, странствованием и страданиями в чужом мире Сына, смирением и всепрощением Отца концептуально универсальна, заключает в себе закодированные смыслы в системе высказываний и действий. Это первичный объект, подлежащий моделирующей деятельности. Созданные (авторские) модели возвращают нам «мир уже не в том виде, в каком он был ей изначально дан» [1. С. 259].

Мифологический сюжет по своему главному семантическому значению можно обозначить как сюжет-макрособытие, оказывающий оплодотворяющее влияние на всю последующую культуру и русскую литературу в частности. Тема «отцы и дети» и ее художественное воплощение расширяют границы конкретных культурных и исторических обстоятельств. «Высшая тема» объясняет скрытый смысл любого земного события - встречи с Богом в самом себе и его мудрости. Распознавание духовных смыслов человеческой жизни - задача, решаемая через библейские философские истории. Человечество всегда, во все времена проецирует свои судьбы на один и тот же вечный сюжет, постоянно соизмеряя свое настоящее с евангельским прошлым, каждый раз по-новому осмысляя то и другое.

Заключенный в библейском сюжете код для дешифровки индивидуальным художественным и нехудожественным сознаниями, адресованный настоящему и будущему, дает мощный культурный импульс художественной вариативности, сохраняя всегда главный «ген» этого сюжета - мотив «отцы - дети», передающий актуальным сюжетам конфликтность взаимоотношений поколений, выраженную в тексте явно либо подразумеваемую в подтексте, информацию которого предстоит распознать читательскому сознанию. Благодаря регулярной повторяемости одной и той же едини-

цы, произведение предстает как законченное целое, наделенное новым смыслом.

Смысловой инвариант в памяти культуры живет своей собственной жизнью, развивается, генерирует смыслы в новых структурных вариантах, рождая тем самым разнообразные модификации формы и производя индивидуально-авторские трансформации первоначального содержания. При этом автор - производитель смыслов, стремящийся «не к исчерпанию смыслового содержания» первообраза, а к «осуществлению того акта, посредством которого производятся все эти исторически возможные, изменчивые смыслы» [1. С. 259].

Мотив «отцы - дети» - один из наиболее репрезентативных в плане онтологии - разнообразен в своих семантических проявлениях, если рассматривать его в относительно широком ряду его повествовательных реализаций. Этот мотив имеет сюжетообразующий потенциал и содержит в себе возможность развития, осложнения побочными мотивами. Тематическая концепция мотива (конфликт поколений) представляет разнообразную интертекстуальную трактовку, соединяя различные тексты в единое смысловое пространство. Такое единое смысловое пространство мы обнаружили на примерах пушкинской повести и рассказа Л.Н. Андреева.

Связь веков осуществилась благодаря использованию художниками мотива «отцы - дети» как микросюжета. Эта общность отчетливо прослежена, но осмыслена и преподнесена читателю по-разному. Неизменный мотив «отцы - дети» как «костяк», который «дает форму целому и ясно проглядывает из-под подробностей» [2. С. 303], в разных эпохах лишь приобрел новые воплощения, в чем-то трансформировавшись и усложнившись. Художественный эффект достигнут не в результате следования канонической норме, а вследствие ее нарушения, авторы выразили свою позицию не в повторении известных схем, а в создании оригинального, не похожего на другие сюжета.

Сюжет-архетип блудного сына - идеальный набор потенций человеческого существования и выстраивания взаимоотношений поколений, поведенческий выбор в котором обусловлен индивидуальным сознанием. Предложенный человечеству идеал определяет способ мышления и регулирует жизнь. Литература и жизнь человека «выдают» новый комплекс идей, разные пути распоряжения или нераспоряжения потенциалом действий, что мы и наблюдаем в названных произведениях Пушкина и Андреева.

При акте сравнения произведений сходное может быть сведено к словесной формуле: конфликт «отцов» и «детей». Кроме этого, в самой общей формулировке сходны сюжеты, скрытым эпиграфом к которым явля-

ется библейская притча о блудном сыне (скрытый эпиграф присутствует в «Станционном смотрителе» и отсутствует в «Молчании»); очевидны и сюжетные расхождения. Вариативность актуальных сюжетов определена координатами смыслового пространства инварианта и объясняется их потенциальными интерпретациями. Это так называемые «отправные точки смыслообразова-ния»: 1) Конфликт поколений: а) явный; б) скрытый (внутренний); в) мнимый (отражающий разное восприятие); 2) «Отец - сын» (главный ген сюжета, сохраняющийся во времени, свидетельствующий о бесконечности продолжения человеческой жизни): а) родственная, кровная связь; б) иерархическая связь; в) духовная связь; 3) «Блудный»: а) блуждающий (странствующий);

б) блудливый (совершающий грех); в) соединение пер-

вых двух значений; г) заблуждающийся; 4) «Сын - сыновья»: а) сын, единственный сын; б) не сын;

в) младший сын; г) грешный; д) праведный; е) дочь;

5) Ситуация выбора; 6) Диалог: а) состоявшийся; б) не-состоявшийся; 7) Возвращение в отчий дом: а) возвращение; б) не-возвращение, гибель; 8) Дом Отца/матери: а) дом; б) монастырь; в) другая обитель; 9) Вопрос веры: а) есть Бог, обретение Бога внутри себя (символическое возрождение/воскрешение); б) нет Бога, невозможность обретения Бога внутри себя; 10) Покаяние: а) покаяние;

6) не-покаяние; 11) Прощение: а) прощение; б) не-прощение; 12) Земля: а) родная земля; б) чужая земля.

Сознательное или бессознательное моделирование авторами мотивного комплекса сюжета-инварианта порождает парадигму типологически разнообразных модификаций одной и той же основы. Первоначальный текст в них не стерся, не потерял содержащуюся в нем информацию, а, подобно зерну, сохранил в себе программу будущего развития, не застывшую неподвижно, не равную неизменно самой себе данность, как содержание-память. Евангельская притча чаще всего актуализируется «в читательском сознании без воспроизведения ее сюжета в тексте» [3. С. 5] и представляет общечеловеческую норму жизни, а актуальные авторские сюжеты - конкретную коллизию конкретного исторического времени и отход от этой нормы.

Творчество Пушкина преломляется в жизни и образах XX в. Ценным мемуарным свидетельством отношения Л. Андреева к Пушкину является статья выдающегося советского литературоведа Л.П. Гроссмана (1888-1965) «Беседы с Леонидом Андреевым» [4. С. 267-280], в которой содержится, в частности, отзыв Л. Андреева о пушкинских «Египетских ночах». Очевидный интерес писателя к наследию Пушкина и модель сюжета, представленная в рассказе «Молчание», свидетельствуют как о проявлении сверхличностной памяти литературного творчества, так и об индивидуальной памяти автора. На схождение художественных миров Пушкина и Андреева обратила внимание Л.А. Смирнова: «Заживо проглоченными воспринимаются Петька и Сашка, а их чувства, мечты - не рожденными. Такое страшное продолжение получает в творчестве Андреева мотив гибели мечты маленького человека, широко развитый в русской классике от «Станционного смотрителя» А.С. Пушкина до многих рассказов А.П. Чехова <...> Разрыв естественных связей детей и родителей - мрачный мотив - оттенен уже в ранних рассказах Андреева» [5. С. 8].

Сюжеты названных произведений Пушкина и Андреева, в которых представлен разрыв связей между поколениями, дают читателю и исследователю возможность проникнуть в процессы художественного исследования тайн человеческой индивидуальности и являют собой «эпизоды» литературной жизни сюжета-архетипа. С точки зрения структурной соотнесенности «переплетение» двух текстов произошло как на уровне мотивов ухода, падения и возвращения «блудных» дочерей, так и на уровне мотива блудного сына, «прочитываемого» читательским сознанием. Оживляя сакральный смысл притчи - неизбежность возвращения к истоку через падение, искупление, - Пушкин убеждает читателя в неизменности и неотвратимости нравственного закона и указывает верный, спасительный путь к духовности и Богу. Андреев же в рассказе представляет обостренное осознание необходимости возвращения и одновременно невозможность его осуществления. Невозможным становится внутреннее (психологическое) возвращение его героини к истоку.

Однако внимание авторов в большей степени сосредоточено на образах отцов - Вырине и о. Игнатии, чьи истории также проходят по канве притчи, с ней не сливаясь, представляя собой психологически более сложные варианты. Эти герои так или иначе тоже оказываются в состоянии блудных сыновей (в прямом и метафорическом смыслах). Под мнимой благочестивостью отцов распознается немудрость, убогость сознания и односторонняя подражательность нравоучительным библейским историям, усугубляющие конфликтность.

Конфликт отцов и детей связан с проявлением своеволия последних и выбором пути. В «Станционном смотрителе» выбор как проявление своеволия обусловлен жизнью героини при дороге, встречами и расставаниями, тягой молодости в большой мир; в «Молчании» - внутренней отгороженностью персонажей друг от друга, одиночеством, уединенностью сознания героини, отсутствием духовного родства. Волевое устремление (принцип существования личности) пресекается реальностью. Однако проявление воли пушкинской «блудной» дочери перерастает в обретение собственной идиллии, личного счастья, а ее грехопадение (с точки зрения религиозного сознания Вырина) трансформируется в праведность. В рассказе Л.Н. Андреева ситуация иная: уход из отчего дома, тайное грехопадение, возвращение, потребность в межличностных связях, подкрепленных духовным единением, и их отсутствие, сознательное уединение как выбор и проявление своеволия приводят «блудную» Веру в состояние абсолютного одиночества. Происходит «перерастание» воли в горькую долю, закончившуюся гибелью. В судьбе героини Л.Н. Андреева художественно реализуется пророчество пушкинского Самсона Вырина о горькой судьбе (доле) дочери.

Логика библейского текста утверждает ценность свободного выбора человеческой личности, в свободе-воле которой для Пушкина заключается идеал поведения. Но проекция идеала в реальную жизнь порождает противоречие и разрыв с отцом, сознание которого транслирует безотрадные мысли: «Всяко случается. Не ее первую, не ее последнюю сманил проезжий повеса, а там подержал да и бросил. Много их в Петербурге, молоденьких дур, сегодня в атласе и бархате, а завтра, поглядишь, метут

улицу вместе с голью кабацкою» [6. С. 401]. Общеизвестное место, прокомментированное многими исследователями [7. С. 19; 8. С. 97; 9. С. 143; 10. С. 42]. Главный источник конфликта - неверие Самсона Вырина в благополучное устройство дочери в Петербурге, обусловленное типичностью трагического исхода подобной ситуации в реалиях XIX в. Мысль о печальной участи дочери, потеря родственных связей, ощущение брошенности, потеря смысла жизни подводят его к гибели.

Истина и для Самсона Вырина, и для о. Игнатия, предпринявшего попытку понять причины трагических событий, остается «закрытой», не узнанной. Однако то, что скрыто от отцов, известно дочерям. Но если читатель Пушкина с помощью рассказчика может «реконструировать» судьбу Дуни, то у Андреева тайное остается таковым до конца. И в молчании героини Андреева, ее уходе из жизни - вызов несовершенному миру. Трагический конфликт хрупкого и нестабильного сознания героев и действительности оказывается неразрешимым.

Еще одна точка схождения текстов связана с фактом создания (или его попыткой) точек привязки, что роднит и одновременно отличает сопоставляемые произведения. Точка эмоциональной привязки и расширение собственной бытийности для пушкинской героини сопряжены с реальными ротмистром Минским и реальным пространством Петербурга. Попытка создания новой точки привязки андреевской героиней успехом не увенчалась. А так как в начальной бытийности (в доме отца Игнатия) отсутствует духовная компонента и связь поколений, героиня, лишенная их и не обретшая, отказывается от бытийности в таком варианте совсем.

В освоении пушкинских традиций изображения индивидуальности в ее трагическом выражении (несходство личности и социального типа, несогласие с миром безверия) и реализма как ведущего художественного метода XIX в. Л.Н. Андреев утверждает новые принципы исследования внутреннего мира человека. Именно символизм подводит писателя к пониманию пограничных со смертью состояний. В отличие от А.С. Пушкина, ориентирующего внимание читателя на сознание героя, который «не в силах повлиять на ход событий, но прежде чем склониться перед судьбой, пытается повернуть историю вспять» [11. С. 107], Л.Н. Андреев разгадки трагических событий «связывает» с подсознанием, которое остается для читателя тайной. Притча о блудном сыне реализуется в его произведении как тайное событие прошлого, последствия которого - в настоящем. Закрытость сознания Веры по возвращении из Петербурга как следствие сложного психологического состояния, эмоциональной отчужденности в семье - безысходный выбор героини, исключающий возможность восстановления духовного единения. Человек, переживающий экзистенциальный вакуум, относится к окружающему миру как к разрушительному, а к себе - как к социально пассивному субъекту.

Мотив тайны, являющийся конструктивным в осмыслении идейно-художественного содержания произведений, сопряжен с городом, «подтолкнувшим» героев к гибели. Петербург, куда отправляются героини в поисках счастья, становится местом их «падения», меняет жизнь их близких. Схожие пространственные доминанты «город» - «дом» - «вечный дом» (кладбище) выстраиваются в парадигму, несмотря на то что

семантика образов дома и Петербурга противоположна, так как дом изначально связывается с гармонией, семьей, «внутренним храмом», идиллией, а Петербург - с бесчеловечностью, страданием и символизирует зло и порок. Миф о Петербурге как городе, равнодушном к людским страданиям, является «формирующим» сознание героев и несет смыслообразующую функцию. Под действием города в обоих произведениях происходит разрушение дома-идиллии, образ которого трансформируется в образ утраченного дома. Дом без души, без продолжения рода, без женского тепла, без разума близок к месту вечного покоя мертвых. Значения утраты дома-идиллии и обретения покоя в «вечном доме» сближают образы дома и кладбища - последнего пристанища человека. Локус кладбища как места снятия конфликта поколений, разрешения кризиса сознания, приобщения к вечности, как святыни, сопряженной с памятью и сближающей живых и мертвых, - очередная точка схождения двух текстов.

Знаменателен факт исповеди-покаяния отца Игнатия в комнате и на могиле дочери, ассоциативно воссоздающий в читательском сознании финал повести «Станционный смотритель»: возвращение Дуни Выриной, которая на могиле отца «легла и лежала долго», - акт внутреннего покаяния. Пушкинская и андреевская сцены на кладбище - свидетельство трагической невозможности восстановления родственных связей и неизбывности вины перед близким человеком. Мотив вины в полной степени отражает момент схождения образов Самсона Вырина и о. Игнатия [11. С. 107]: «Герой осмысляет происшедшее и... сходит в могилу от бессильного сознания собственной вины и непоправимости беды». А понимание собственного бессилия в разрешении семейной проблемы выплескивается у о. Игнатия в психологическую реакцию иронии и смеха, на чем не раз делает акцент автор, и к концу перерастает в отчаянное рыдание («И он бился головой о край стола и рыдал бурно, мучительно.» [12. С. 77]). Однако вина отцов разная: в «Станционном смотрителе» груз ответственности за произошедшее все же ложится на плечи дочери и ею осознается, в «Молчании» двойная вина на отце Игнатии - человеке, не сумевшем защитить свое дитя от опасности и подарить душевную теплоту, и священнослужителе, не ставшем носителем слова Божьего, проводником между Богом и человеком, как того требует сан.

Финал рассказа Андреева весьма символичен. Семантика кладбищенских ворот, сквозь которые проходит о. Игнатий, направляясь к могиле дочери, в Библии связана со смертью как преддверием Страшного суда и темой вины. Образ ворот символизирует своеобразный фильтр, отсеивающий грешников, критерий которого лежит в сфере морали. Чувство вины, истинное понимание утраты и проснувшееся человеческое начало приводят о. Игнатия на кладбище. Дважды автор говорит о священнике как о человеке, запутавшемся «в узеньких тропинках» и в конце концов «потерявшем дорогу». «Заблудился! - усмехается о. Игнатий и останавливается на разветвлении тропинок» [12. С. 77] (выделено нами. - Э.Р.). Мотив потерянности в пространстве и в вере приобретает дополнительное значение блуждания в метафорическом смысле слова. Эпоха низвержения богов, разочарования, одиночества, изме-

нившая мироощущение и способ мышления, не предлагает альтернативы и в духовной сфере бытия. Свой путь предстоит определить самому человеку. И «подгоняет» это сделать олицетворенное говорящее молчание как оппозиция невысказанному слову / высказанному слишком поздно. Так, образ о. Игнатия, человека блуждающего, находящегося в состоянии поиска смысла жизни, также «приравнивается» к библейскому образу блудного сына. Пустота как духовное состояние человека вне своего творца в Евангелии (Лк., XI, 24-25; Мф., XII, 43-45) выражена через символ пустого дома.

В своем страшном выборе вечное успокоение и смирение с собой и с природой обретает Вера; в гордыне, несогласии с жизнью, в абсолютном одиночестве, наполняющем молчаливый темный опустевший дом, остается о. Игнатий, духовный мир которого преобразило дыхание смерти и «приобщило его к более высокому пониманию смысла бытия» [13. С. 148].

Библейская притча о блудном сыне с ситуацией возвращения, покаяния и всепрощения содержит образец диалога Бога и человека, диалога сознаний отца и сына, диалога, восстанавливающего гармонию. С точки зрения «Станционного смотрителя» возвращение к истоку невозможно (оно временно), ибо ТАМ - дом, муж, дети - то, что держит героиню и связывает крепче, чем дорожная станция. Но ТАМ и осознание вины, ощущение тяжести, неисполненного долга. С точки зрения «Молчания» кризис бытия исключает возможность светлого будущего, лишает человека Дома и надежды, усиливает трагизм. Так в произведениях воплощается мотив прижизненного возвращения на время и мотив невозможности возвращения.

Исторические контексты произведений также оказываются созвучными. Разным эпохам создания текстов свойствен катастрофизм социальной действительности.

«Станционный смотритель» был написан в разгар эпидемии холеры и вынужденной изоляции автора в Болдино. Но жизнь все же предлагала Пушкину идиллию, в которой сохранялось понятие Дома, семьи и гармонии (предстоящая женитьба на Н.Н. Гончаровой) и возможность творчества, утверждающего эту гармонию.

Кризисность пушкинской эпохи отчасти созвучна историческому времени рубежа XIX-XX вв., отмеченному брожениями в обществе, процессами возрождения в культуре, социальной активностью и предчувствием катастроф. Космизм катастрофичности исключал альтернативную идиллию, усиливая трагичность бытия.

Кризис жизни, несомненно, нашел свое выражение в кризисе сознания героев произведений Л.Н. Андреева.

Авторы по-разному воспринимали бытие: А.С. Пушкин, отталкиваясь от неоднозначности исторического времени, все же тяготел к гармонии, Л.Н. Андреев как писатель пессимистического толка дисгармоничность своей эпохи и своей личности отражал в дисгармонии бытия своего художественного мира, что не позволило писателю привести своих героев к обретению дома, счастья, идиллии. Несмотря на это, художественные миры авторов в указанных произведениях во многом сошлись. Точками пересечения стали: традиционная для русской классики и для творчества Пушкина тема маленького человека (гуманистическая направленность творчества Андреева - в сочувствии и сострадании маленькому человеку); единство проблематики (конфликт отцов и детей), уходящей своими корнями в мифологию; во многом совпадающие мотивные комплексы; актуализация единой идейной основы; топика произведений.

Таким образом, можно говорить о схождениях двух текстов как на уровне мотивов («отцы - дети», уход, возвращение, покаяние, блуждание, вина, тайна), пространственных доминант (город - дом - кладбище), так и на уровне перекрестного функционального созвучия образов: Дуня - Вера («блудные» дочери с точки зрения сознания их отцов, мотив грехопадения), Дуня -о. Игнатий (сцены покаяния-исповеди на могилах, мотив вины), Самсон Вырин - Вера (пророчество о горькой судьбе, доле, мотив гибели), Самсон Вырин -о. Игнатий (пустой дом, пустота духовная, мотив одиночества, потери родственных связей). Сходное в несходном выявилось и благодаря общему ощущению героями богооставленности, несмотря на то что Вырин несет в себе христианские нормы морали и истины (в отличие от о. Игнатия), а Дуня проходит «духовный путь» в своем покаянии и возвращении. Идея жертвенности, свойственная русскому сознанию еще со времени святых Бориса и Глеба, художественно реализуется в обоих произведениях и сопряжена с мотивом вины.

Интертекстуальная перекличка библейского и актуальных сюжетов убеждает в прочности христианского фундамента всей культурной традиции. Тексты перекликаются между собой, несмотря на временную бездну и минуя сознание их носителей, представляя собой в типологическом смысле вариативные модели сюжета-архетипа и своеобразно осуществляя тем самым диалог эпох.

ЛИТЕРАТУРА

1. Барт Р. Избранные работы: Семиотика. Поэтика. М., 1994.

2. Веселовский АН. Историческая поэтика. М., 1989.

3. Тюпа В И, Ромодановская Е.К. Словарь мотивов как научная проблема // Материалы к «Словарю сюжетов и мотивов русской литературы»:

от сюжета к мотиву / под ред. В.И. Тюпы. Новосибирск, 1996.

4. Гроссман ЛП. Беседы с Леонидом Андреевым // Борьба за стиль. Опыты по критике и поэтике. 2-е изд. М., 1929.

5. Смирнова Л А. Творчество Л.Н. Андреева. Проблемы художественного метода и стиля : учеб. пособие. М., 1986.

6. Пушкин А.С. Станционный смотритель // Пушкин А.С. Избранные произведения : в 2 т. М., 1978. Т. 2.

7. Гиппиус ВВ. От Пушкина до Блока. Москва ; Ленинград, 1966.

8. ГершензонМ.О. Мудрость Пушкина. Томск, 1997.

9. ТюпаВИ. Аналитика художественного: Введение в литературоведческий анализ. М., 2001.

10. Буслакова ТП. Как анализировать эпическое произведение : учеб. пособие. М., 2004.

11. ПетрунинаНМ. Проза Пушкина (Пути эволюции). Л. : Наука, 1987.

12. Андреев ЛН. Избранное автором. Повести и рассказы (1899-1907) / вступ. ст., сост., подгот. текста и ком. А. Руднева, В. Чувакова. М., 2001.

13. Гречнев В Я. Русский рассказ конца XIX - XX века (проблематика и поэтика жанра). Л., 1979.

Статья представлена научной редакцией «Филология» 12 сентября 2011 г.

i Надоели баннеры? Вы всегда можете отключить рекламу.