Научная статья на тему 'Левин и Вронский в художественном мире романа Л. Н. Толстого «Анна Каренина»'

Левин и Вронский в художественном мире романа Л. Н. Толстого «Анна Каренина» Текст научной статьи по специальности «Языкознание и литературоведение»

CC BY
4200
585
i Надоели баннеры? Вы всегда можете отключить рекламу.
Ключевые слова
СТРОЙНАЯ ИЕРАРХИЯ ПЕРСОНАЖЕЙ / ЖИЗНЕННЫЙ ПУТЬ ЛЕВИНА И ВРОНСКОГО / МЫСЛЬ СЕМЕЙНАЯ И ДВИЖЕНИЕ К ВЕРЕ / КОНТРАСТЫ И СХОДСТВА ХАРАКТЕРОВ / ORDERLY HIERARCHY OF CHARACTERS / LIFE PATH OF LEVIN AND VRONSKY / FAMILY IDEA AND STRIVING FOR FAITH / CONTRASTS AND SIMILARITY OF CHARACTERS

Аннотация научной статьи по языкознанию и литературоведению, автор научной работы — Андреева Валерия Геннадьевна

В статье высказано убеждение, что герои романа «Анна Каренина», их поступки могут быть правильно оценены только в сопоставлении. Автор рассматривает образы Левина и Вронского и отмечает, как скрытые параллели помогают Толстому выразить единство законов жизни, изобразить идеал и отклонения от него.

i Надоели баннеры? Вы всегда можете отключить рекламу.
iНе можете найти то, что вам нужно? Попробуйте сервис подбора литературы.
i Надоели баннеры? Вы всегда можете отключить рекламу.

LEVIN AND VRONSKY IN THE ARTISTIC WORLD OF THE NOVEL ANNA KARENINA BY L.N. TOLSTOY

The article confirms that heroes of the novel Anna Karenina and their actions can be correctly valued only in comparison. The author examines characters of Levin and Vronsky and remarks how reserved parallels help Tolstoy to express unity of life laws, to show the ideal and divergences of it.

Текст научной работы на тему «Левин и Вронский в художественном мире романа Л. Н. Толстого «Анна Каренина»»

ЛИТЕРАТУРОВЕДЕНИЕ

УДК 882.09

Андреева Валерия Геннадьевна ЛЕВИН И ВРОНСКИЙ В ХУДОЖЕСТВЕННОМ МИРЕ РОМАНА Л.Н. ТОЛСТОГО «АННА КАРЕНИНА»

В статье высказано убеждение, что герои романа «Анна Каренина», их поступки могут быть правильно оценены только в сопоставлении. Автор рассматривает образы Левина и Вронского и отмечает, как скрытые параллели помогают Толстому выразить единство законов жизни, изобразить идеал и отклонения от него.

Ключевые слова: стройная иерархия персонажей, жизненный путь Левина и Вронского, мысль семейная и движение к вере, контрасты и сходства характеров.

Все герои романа Л.Н. Толстого «Анна Каренина» связаны едиными законами жизни, проницательно уловленными автором и выраженными им через «бесконечный лабиринт сцеплений». Поэтому для полного и правильного понимания произведения в сознании реципиента должны быть проведены многочисленные связи между поступками и формами поведения как главных, изменяющихся, так и второстепенных персонажей, не только найдены параллели между их привычками и убеждениями, но объяснены причины их ошибок и неудач. Л.Н. Толстой создает стройную, продуманную систему группировки героев, которая не может быть отражена с помощью какой-либо примитивной схемы и, вместе с тем, благодаря своей иерархичности четко укладывается в сознании читателя.

В данной статье мы остановимся на сопоставлении только Константина Левина и Алексея Вронского: несмотря на то что это центральные герои романа, в литературоведении до сих пор существует путаница в их осмыслении. В жизненном пути Левина - помещика, ищущего семейное счастье, и хозяина, прислушивающегося к различными голосам окружающего мира, -многие исследователи не видят гармоничного пути к вере. Вронского в худшем случае воспринимают как «безмолвного кобеля» (так охарактеризовал героя М.Е. Салтыков-Щедрин), а в лучшем - как твердого и честного, но ограниченного в душевной восприимчивости человека. По нашему мнению, Левин и Вронский должны быть рассмотрены как движущиеся, способные к нравственному росту герои, а их сопоставление в художественном мире произведения открывает глубинные смыслы религиозно-духовного романа «Анна Каренина», совмещающего изображение

идеала и отклонений от него. На примере судьбы Левина Толстой показывает читателю постепенное восхождение к вере, обязательным условием которого для героя является осознание важности семейных связей и отношений. Реципиента, выстраивающего и осознающего целостность романа, должен увлечь даже не столько путь Левина, сколько идеал, даваемый повествователем, во многом реализуемый им через сопоставление героев (в частности, через скрытое сравнение Левина и Вронского).

Очень важно, что в начале произведения по «взгляду невольно просиявших глаз» Кити Левин понимает, что она любит Алексея Кирилловича, а после единственной встречи с Левиным чуткая Анна Каренина отмечает сходство героев: «.. .Несмотря на резкое различие, с точки зрения мужчины, между Вронским и Левиным, она, как женщина, видела в них то самое общее, за что и Кити полюбила и Вронского и Левина» [7, т. 19, с. 281]. Что же это за общее и основополагающее начало в героях, и не оно ли способствовало зарождению в Анне чувства именно к Вронскому?

Кажется, что Левин и Вронский изображены в романе по принципу контраста. Вронский в первых частях романа предстает как молодой человек, развращенный светом, наслаждениями и военной службой, ограничивающейся смотрами, маханием оружия и скаканьем на лошадях. Для Константина Левина, только что приехавшего из деревни в Москву, жизнь большого города кажется сумасшедшей, не случайно герой «беспокойно оглядывается вокруг». Впервые Левин предстает перед нами как «сильно сложенный широкоплечий человек с курчавой бородой, который, не снимая бараньей шапки, быстро и легко взбегал наверх» [7, т. 18, с. 19]. Левин описан Толстым в единстве с окружающим его, он все-

гда в движении, даже если сомневается, неотделим от жизни, об улучшении которой он радеет.

Если Левин мечтает о семейном счастье, возлагая на него большие надежды по лучшему установлению хозяйства и совершенствованию жизни, то Вронский «еще меньше мог поверить тому, что он должен жениться» [7, т. 18, с. 62]. Левин, чувствуя духовную связь с Кити, стремится поскорее сделать ей предложение, а Вронский не знает, что предпринять, поскольку он впервые сталкивается с искренностью, которая не согласуется с формами поведения, данными светом, с его правилами, согласно которым все люди делятся на два сорта. Сорт настоящих людей, по Вронскому, представлен такими же, как он, блестящими людьми, но есть другой, «низший сорт: пошлые, глупые и, главное, смешные люди, которые веруют в то, что одному мужу надо жить с одною женой, с которою он обвенчан, что девушке надо быть невинною, женщине стыдливою, мужчине мужественным, воздержанным и твердым, что надо воспитывать детей, зарабатывать свой хлеб, платить долги, - и разные тому подобные глупости» [7, т. 18, с. 121]. Примечательно, что автор описывает правила жизни Вронского в момент возвращения героя к оставленному в Петербурге мирку. Не раз при рассказе о существовании Алексея Кирилловича Толстой употребляет слово «колея», подчеркивая, что Вронский рождением и воспитанием был поставлен в определенные условия, выход из которых для героя, полагающегося лишь на собственные силы, чрезвычайно труден.

Параметром сопоставления Вронского и Левина становится также их окружение. Состояние Левина перед охотой (страсть и сближение с природой) можно сопоставить с действиями и положением Вронского до скачек (страсть и сближение с людьми). Разговор с приказчиком, который не желает трудиться как хозяин, сменяется разговором Левина с Василием и Мишкой. Причем все заняты общим делом - рассеванием клевера: «Левин посмотрел, как шагал Мишка, ворочая огромные комья земли, налипавшей на каждой ноге, слез с лошади, взял у Василья севалку и пошел рассевать» [7, т. 18, с. 166]. А Вронского мы видим с другом Яшвиным - игроком и кутилой. То, что это «не только человек без всяких правил, но и с безнравственными правилами» [7, т. 18, с. 186], напоминает самого Вронского с его жизненными установками. Два офицера дополняют

картину праздной полковой жизни, в которой время занято не трудом, а часто хересом, рейнвейном, водкой. Если для Левина и мужиков стоит вопрос: как сеять, то для Яшвина - что выпить: «Ты лучше скажи, что выпить; такая гадость во рту, что.» [7, т. 18, с. 187].

В романе мы видим, как романтическое чувство между Анной и Вронским перерастает в животную страсть. Вспомним, что Вронский в разгар страсти к Анне, сидя в карете, потирает икру своей ноги, с удовольствием ощущая телесность, упругость мускулов; он максимально приземлен. А Левин, ожидая утра для объяснения с Кити, «чувствовал себя совершенно независимым от тела: он двигался без усилия мышц и чувствовал, что все может сделать» [7, т. 18, с. 424]. Герой настолько духовно возвышен, что не ощущает телесной тяжести, для него исчезает вес, сила тяготения: «Он был уверен, что полетел бы вверх или сдвинул бы угол дома» [7, т. 18, с. 424]; «Левин чувствовал, что у него выросли крылья» [7, т. 18, с. 406].

Жизнь Левина вписывается в ритм природных изменений, жизнь Вронского - в ритм большого города. Левин надевает сапоги и суконную поддевку, а Вронский - белый жилет и сюртук; Левин шагает через ручьи - Вронский сидит, облокотившись обеими руками на стол (руки его свободны от дел). Левин планирует с радостью и удовольствием хозяина, знающего цену труду и времени: «Левин сам не знал хорошенько, за какие предприятия в любимом его хозяйстве он примется теперь, но чувствовал, что он полон планов и предположений самых хороших» [7, т. 18, с. 162]. Он готов поделиться своим счастьем, ему нечего скрывать эту общую радость весеннего пробуждения жизни. Вронский смотрит в книгу французского романа. Символично, что книга эта лежит на тарелке: писатель подчеркивает, что она не может быть духовной пищей. Более того, Вронский смотрит в книгу, не читая.

Однако контраст в изображении героев не абсолютен. Одна из важнейших черт, сближающих Левина и Вронского и отличающая их от многих других персонажей романа, к примеру, от Облонского, заключается в их «страстности», под которой подразумевается положительная способность отдаваться делу, исключающая равнодушие. «Вы все, кажется, делаете со страстью», - говорит Кити Левину [7, т. 18, с. 33]. «За что ни возьмется, он все делает отлично. Он не только не скучает, но он со страстью занимает-

ся», - рассказывает Анна про Вронского [7, т. 19, с. 189].

Более того, и движение героев в романе отчасти оказывается сходным, но вот происхождением, воспитанием и отношением к родителям они оба поставлены в абсолютно противоположные условия. Уже читая восьмую главу романа, читатель понимает, что мысль семейная, прочная основа, заложенная в Левина, помогали ему не запутаться окончательно, не отчаяться: «Теперь ему ясно было, что он мог жить только благодаря тем верованиям, в которых он был воспитан» [7, т. 19, с. 379]. Левин вспоминает жизнь умерших родителей, как «идеал всякого совершенства», который «он мечтал возобновить с своею женой, с своею семьей» [7, т. 18, с. 101]. Вронский же не чувствует преемственности поколений, но он в этом не виноват, поскольку не имеет положительного примера, образца: «Вронский никогда не знал семейной жизни. Мать его была в молодости блестящая светская женщина. Отца своего он почти не помнил» [7, т. 18, с. 61]. Мать Алексея не даст сыну совета, поскольку опыт ее, как может судить читатель, богат только в плане увлечений и интриг. И, состарившись, графиня Вронская продолжает заботиться лишь о мнениях света (вспомним гневные письма ее, когда увлечение сына перерастает в нечто большее). А со стороны Вронского мы не видим, разумеется, никакого сыновнего благоговения, только притворство: «Он в душе своей не уважал матери и, не отдавая себе в том отчета, не любил ее, хотя по понятиям того круга, в котором жил, по воспитанию своему, не мог себе представить других к матери отношений, как в высшей степени покорных и почтительных» [7, т. 18, с. 66].

Читатель романа осознает, что Вронский был лишен воспитания, которое стало для Левина залогом правильной жизни. Обратимся к чрезвычайно значимой в романе сцене разговора Левина со священником. Накануне свадьбы, услышав от героя о его сомнениях, священник вдруг начинает рассуждать не только о поступках испове-дывающегося, но о его будущих детях: «Что же, какое воспитание вы можете дать вашим малюткам, если не победите в себе искушение дьявола, влекущего вас к неверию?» [7, т. 19, с. 7]; «Как же вы будете отвечать ему (ребенку. - В.А.)? Предоставите его прелести мира и дьявола?» [7, т. 19, с. 8]. Мы понимаем, что этой прелести мира в огромной степени был предоставлен с самого ран-

него детства Алексей Вронский, на примере жизни которого Л.Н. Толстой показал противоестественность тех условий и положений, в которые ставит человека высший свет. Однако Вронский в романе вырастает до мысли семейной, и, возможно, при поддержке Анны, он мог бы и далее значительно продвинуться на пути собственного совершенствования.

Интересно, что, как и Онегин у Пушкина влюбляется в замужнюю Татьяну, так и Вронский -в Анну Каренину, отвергая любовь Кити. На эту «несообразность» в романе в стихах Пушкина, отмеченную критиками, указывал еще В.Г. Белинский, который объяснил данный факт, во-первых, законами сердца, в которых немыслимо диктаторство, а присутствует «элемент чисто непосредственный, влечение инстинктуальное, невольное, прихоть сердца», а во-вторых, противоестественностью для Онегина поэзии брака: «Но если его могла еще интересовать поэзия страсти, то поэзия брака не только не интересовала его, но была для него противна» [1, с. 439-440]. Примечательно, что в конце 1856 - начале 1857 года Толстой был увлечен чтением статей Белинского.

Н.Н. Гусев, рассматривая письма разных корреспондентов, посещавших в то время Толстого, доказывает, что чтение Белинского Толстым продолжалось в течение января, причем перед Толстым лежали статьи Белинского о Пушкине [4, с. 156, 158]. Можно предположить, что Вронский, считающий смешной поэзию брака, не случайно влюбляется в Анну - женщину, восемь лет супружества жившую естественно и без притворства исключительно в роли матери. Вронский, прислушивающийся к голосу Анны, с которой столкнулся при входе в отделение, улавливает ее возражение по поводу характеристики взгляда на что-то. «Не петербургский, а просто женский», - говорит Анна, по-видимому, о своем взгляде [7, т. 18, с. 67].

Вронский под влиянием любви к Анне изменяется, преображается, перерастает себя, преодолевает свое языческое отношение к Карениной. Этот факт, кстати, не был замечен Н.Н. Страховым, настаивавшим на том, что в романе «один Вронский остается плотяным с начала и до конца» [6, с. 401]. Герой сначала чувствует узость своих правил для новой жизни: «Вронский начинал чувствовать, что свод его правил не вполне определял все условия.» [7, т. 18, с. 322], а после - лучше всего в романе это видно по его разговору с Долли в Воздвиженском - становится

человеком, которому, как и Левину, оказывается близка мысль семейная. «Мы соединены святыми для нас узами любви. У нас есть ребенок, у нас могут быть еще дети. <.> И завтра родится сын, мой сын, и он по закону - Каренин, он не наследник ни моего имени, ни моего состояния, и как бы мы счастливы ни были в семье и сколько бы у нас ни было детей, между мною и ими нет связи», - говорит Вронский Долли [7, т. 19, с. 202]. Вронский вырывается из колеи, в которую он был поставлен своим происхождением, отсутствием семейного воспитания, условиями света, однако Анна, потратившая массу сил, не жена, не хозяйка, оказывается не в состоянии помочь в данном случае Алексею Кирилловичу.

Доказательством того, что Вронский встал на путь самосовершенствования, приблизился к верному пониманию жизни, являются его слова о поведении Каренина. «Разумеется, - сказал он мрачно, - это одна из этих фарисейских жестокостей, на которые способны только эти люди без сердца» (курсив наш. - В.А.) [7, т. 19, с. 203]. Вронский точно констатирует то, что в Каренине происходят странные перемены, которые подробно изобразит Толстой в последующем, показывая, как Каренин окажется под воздействием Лидии Ивановны и шарлатана Ландо. Графиня Лидия замечает, что Каренину дано новое сердце, но именно Вронский в одном предложении объяснит читателю, что, становясь фарисеем, Каренин лишается сердца, способности любить и понимать. Не случайно также, что в одной из частых ссор с Анной, описанных автором в седьмой части романа, Вронский потеряет терпение, когда Каренина назовет его «человеком без сердца» [7, т. 19, с. 324].

Таким образом, в «Анне Карениной» Л.Н. Толстой сближает мысль семейную с возможностью прихода героя к вере. В Воздвиженском Вронский впервые осознает ответственность семейной жизни, не случайно он жалуется Долли и борется с искушением, с дьяволом: «“Я о себе не говорю, хотя мне тяжело, очень тяжело”, - сказал он с выражением угрозы кому-то за то, что ему было тяжело» [7, т. 19, с. 203]. Вероятно, что указываемая Вронским тяжесть связана не только с тем, что он сам, один, ведет все хозяйство, в котором Анна оказывается словно декорацией: в Воздвиженском Долли видит, что все, даже блюда на столе, «делается и поддерживается заботами самого хозяина» [7, т. 19, с. 205]. Тяжело Вронскому и по-

тому, что он борется с искушениями дьявола, о которых говорил Левину священник. Много неестественного и показного в быте и жизни Воздвиженского, но жизнь в имении, давшая Вронскому в полной мере ощутить себя в роли отца и хозяина, приближает его к прозрению Левина. «Я освободился от обмана, я узнал хозяина», -говорит в финале романа Левин [7, т. 19, с. 378].

Вронский обладает скрытым и неизвестным ему самому запасом жизненных сил, душевной глубиной, которые сближают его с Левиным. Анна полюбила Вронского, почувствовав возможность его нравственного роста, ту, которую видела Татьяна Ларина в Евгении Онегине, что подчеркивает Ю.В. Лебедев, говоря о героях Пушкина: «Все дело в том, что за светской развращенностью, беспочвенностью и опустошенностью “онегинства” Татьяна прозревает в Онегине не вполне осознанное им самим духовное ядро, опираясь на которое он может развернуть свою жизнь в другую, прямо противоположную сторону» [5, с. 62].

Создавая образ Алексея Вронского, Толстой, безусловно, ориентировался на характер Евгения Онегина, в котором, как отмечает Ю.В. Лебедев, Пушкин дал «художественную формулу будущего героя русских романов Тургенева и Гончарова, Толстого и Достоевского» [5, с. 63]. Толстой идет в «Анне Карениной» дальше Пушкина, конкретизируя пути духовного роста героев и определяя именно христианский смысл их движения. Рассуждая об этом движении, уместно вспомнить слова Иисуса Христа: «И сказал: для того-то и говорил Я вам, что никто не может прийти ко Мне, если то не дано будет ему от Отца Моего» (Иоан. 6:65). И дело не в том, что Вронский и Левин изначально наделены какими-либо другими способностям, чем, к примеру, Облонский или Каренин. «.Не думай, что одним Отец благотворит, а другим - нет, по жребию, ибо это свойственно неправедному, но так понимай, что Отец благодетельствует и дает дар веры тем, у которых есть произволение», - отмечает болгарский архиепископ Феофилакт [3, с. 55]. Как мы уже увидели, под внешней мишурой сердце Вронского живо, он стремится к преображению жизни, не безучастен к окружающему.

Важно, что способностью улавливать духовные возможности персонажей наделена автором верующая Кити. «Помните, что любовь - это долг, это труд, с видением и предвидением пополам», -

пишет Н.П. Бехтерева [2, с. 10]. Кити смогла полюбить Вронского и Левина, прозрев в них общее начало - силу жизни, способность поверить в Бога всем сердцем и всей душою, пройти через трудности, сомнения и выйти к вере как необходимости для дальнейшего существования.

Библиографический список

1. Белинский В.Г. Взгляд на русскую литературу. - М.: Современник, 1981. - 591с.

2. Бехтерева Н.П. Магия мозга и лабиринты жизни [Электронный ресурс]. - Режим доступа: http://lib.aldebaran.ru

3. Блаженный Феофилакт архиепископ Болгарский. Толкование на Евангелие от Иоанна [Элект-

ронный ресурс]. - Режим доступа: http:// lib.eparhia-saratov.ru/books/20f/feofilact/ioann/ contents.html

4. Гусев Н.Н. Лев Николаевич Толстой. Материалы к биографии с 1855 по 1869 год. - М.: Акад. наук, 1957. - 916с.

5. Лебедев Ю.В. Художественный мир А.С. Пушкина и русская литература XIX века // Лебедев Ю.В. Православная традиция в русской литературе XIX века. - Кострома: КГУ им. Н.А. Некрасова, 2010. - С. 23-63.

6. Страхов Н.Н. Литературная критика. - М.: Современник, 1984. - 431 с.

7. ТолстойЛ.Н. Полн. собр. соч.: В 90 т. - М.: Худ лит., 1928-1958.

УДК 82.161.1

Баталова Тамара Павловна

кандидат филологических наук Московский государственный областной социальный институт

slava964964@mail.ru

СИМВОЛИКА «ШИНЕЛИ» В «ПЕТЕРБУРГСКИХ ПОВЕСТЯХ» Н.В. ГОГОЛЯ

Автор предлагаемой статьи анализирует цикл «Петербургские повести» Н.В. Гоголя. Мотив «шинели» присутствует во всех этих повестях. Он выражает противоречие между условностями чина и индивидуальностью человека.

Ключевые слова: Гоголь, шинель, мотив, образ, гротеск.

Петербургские повести Н.В. Гоголя (1834-1842) традиционно рассматриваются как цикл [см.: 5].

Вместе с тем необходимо отметить, что «Шинель» (1839-1842) занимает здесь особое место. В ней как бы сфокусирована художественная мысль всего цикла. Это - противоречие между регламентированностью жизни, прежде всего государственной, - «Ничего нет серьезнее всяких департаментов, полков, канцелярий и, словом, всякого рода должностных сословий» [2, с. 141] -и индивидуальностью - «Теперь уже всякий частный человек считает в лице своем оскорбленным все общество» [2, с. 141].В то же время это и ее лейтмотив, формирующий и сюжет, и систему образов. Образ главного героя - гротеск, сочетающий в себе отделённые друг от друга и противоречащие друг другу обобщённость и конкретность. Портрет его - «вечного титулярного советника» - характерен для мелких чиновников. Даже рост здесь как бы говорит о невозможности подняться выше 9-го ранга. Он «низенького роста, несколько рябоват, несколько рыжеват, не-

сколько даже на вид подслеповат, с небольшой лысиной на лбу, с морщинами по обеим сторонам щёк и цветом лица что называется геморроидальным...» [2, с. 141].

Обобщённость этого образа создаётся остра-нением. Фамилия «Башмачкин» не говорит о нём ничего конкретного: его «отец, и дед, и даже шурин, и все совершенно Башмачкины ходили в сапогах, переменяя только раза три в год подмётки» [2, с. 142]. Больше того, его мать не смогла подобрать ему имени: «пусть лучше будет он называться, как и отец его <... > Таким образом и произошёл Акакий Акакиевич» [2, с. 142]. Следовательно, и имя его сохраняет семейную традицию - готовность терпеть презрительное отношение к себе окружающих.

Степень обобщённости доведена до полной обезличенности. Так, о департаменте, в котором он служил, автор счёл за «лучшее» сказать неопределённо - обобщающе - «в одном департаменте» [2, с. 141]. Фатальность этого состояния поддерживается и «вечностью» героя. «Когда и в какое время он поступил в департамент и кто

i Надоели баннеры? Вы всегда можете отключить рекламу.