Р. КНИПЕР
профессор, доктор права
ИНТЕРПРЕТАЦИЯ, АНАЛОГИЯ И РАЗВИТИЕ ПРАВА: ДЕЛИКАТНОЕ РАЗГРАНИЧЕНИЕ СУДЕБНОЙ И ЗАКОНОДАТЕЛЬНОЙ ВЛАСТЕЙ*
I. История и актуальность проблем толкования и развития права
Со времен начала большой гражданско-правовой кодификации, вероятно, со времен прусского пандектного права 1794 года и уж, конечно, со времен французского Code Civil 1804 года и по сегодняшний день проблематика толкования законов, создания аналогий и развития права судами занимает центральное и все еще весьма оспариваемое место в юридической методологии и практике1. Поэтому неудивительно, что с утратой коммунистическими партиями руководящей роли в общественной жизни и с повсеместным введением в тексты конституций принципа разделения властей дискуссия на эту проблематику развернулась и в постсоветских государствах. Этот принцип изначально определяет и место судов среди ветвей власти и границы их автономии и независимости.
С одной стороны спектра мнений была такая позиция: судьи должны ограничиваться строгим применением текста закона. Об этом гласит приказ прусского короля правительству от 1780 года: «Напротив, мы не будем позволять, чтобы судья интерпретировал, расширял или ограничивал наши законы и тем более создавал новые законы»2. В ст. 46 введения в прусское пандектное право говорится: «При принятии решений по спорным правовым вопросам судья не может придавать законам никакой иной смысл, кроме того, который четко определен в словах и в их связи относительно оспариваемого предмета, или вытекает из неподдающейся сомнению сути закона». Первоначальная, впоследствии измененная статья 5 французского Code Civil также запрещала толкование3.
Законодатели-реформаторы знали, конечно, уже тогда, что не может быть кодекса без пробелов, что никакой закон не может предусмотреть решение всех проблем, возникающих в жизни, что человеческий язык неизбежно многозначен. Но в этом случае право должны были интерпретировать не судьи, а специальные комиссии, которые работали то при исполнительной, то при законодательной власти. Типична формулировка ст. 47 Введения в прусское пандектное право: «Если судья считает, что смысл закона вызывает сомнение, он должен заявить свои сомнения законодательной комиссии и запросить еесуждение, не называя стороны, ведущие процесс».
Теоретически эта позиция восходит к законодательству эпохи Просвещения, учению Монтескье о разделении властей, оказавшему чрезвычайно большое явление на законодательство эпохи Просвещения. Его точка зрения: «В деспотических государствах закон не существует: судья сам себе руководящий принцип... В условиях республиканского правления в природу государственной формы входит правило: судьи следуют тексту закона. Тут нет граждан, во вред которым можно было бы толковать закон». «Судьи нации являются, как уже говорилось, только рупором, озвучивающим текст закона, это существа без души, которые не могут уменьшать ни силу, ни строгость закона»4.
Чтобы понять политико-правовой фон, мне кажется, можно прибегнуть к цитате Чезаре Бек-кариа, который считал - тоже накануне буржуазной революции - что лучше иметь абсолютного правителя в стране, чем быть во власти множества «маленьких тиранов и полувластителей» в лице интерпретирующих судей. Толковать неясные законы надлежит законодателю, а не судье5.
* Перевод с немецкого Лии Шатберашвили
1 Следует заметить, что грузинский кодекс Wachtang 1723 года содержит побуждение к гибкому толкованию. Ср. введение в этот текст.
2 Приказ правительству от 14.04.1780 года, цитируется по Hattenhauer(издатель), Пандектное право прусских государств 1794 года, 2-е изд., Neuwied 1994, С.43 и далее.
3 О французском праве подробно: R. David, Lie Drait Francais, том I, 1960, c. 135; о проблематике в общем R. Knieper, Закон и история, 1996, с. 139 и даже.
4 Монтескье, О духе законов, 1748, 6-я книга, глава 3 и 11-я книга, глава 6.
5 Цитируется по Gunter Hirsch, Die Rechtsprechung - Ein Spiegel der Gesellschaft (Судопроизводство - Зеркало общества), Zeitschrift fur Wirtschaftsrecht, 2002, 502
Эта цитата полна глубокого недоверия к профессии судьи, она обобщает в очень наглядной форме то, что думали или говорили французский император Наполеон, прусский король Фридрих II или вожди коммунистических партий. Однако думается, что нельзя подходить к политическому настаиванию на строгом законодательном позитивизме как к вневременной и абстрактной познавательной проблеме, а следует учитывать те исторические специфические условия, в которых этот принцип защищался.
Просвещенному прусскому законодателю конца XVIII века было очень важно воспрепятствовать тому, чтобы новое в то время прусское пан-дектное право подвергалось толкованию в духе традиционных прав, предписаний и обычаев. Провозглашенное намерение Code Civil заключалось в том, чтобы закрепить результаты буржуазной революции и подавить всякую попытку реанимации старых, феодальных отношений: обязательства должны возникать из договора, из других действий и актов волеизъявления или непосредственно из позитивного закона (об этом ст. 1370 Code Civil) и не из чего-либо другого - так мысленно можно продолжить ст. 1370 - то есть не из традиций, легитимированных естественным правом, не из церковных заповедей или оживления персональных зависимостей. Запрет на толкование был обращен, вероятно, скорее на защиту нового права от судопроизводства, ориентированного в противоположном направлении, чем на заботу о слишком «бойкой» прогрессивности судейского корпуса.
Не нужно было ждать опыта XX века и профессионально-социологических исследований, чтобы понять, что большинство судей всегда более привержено существующему устройству и его защите, чем итогам реформ или даже революций, нашедшим свое отражение в новом праве, и что в переходные периоды они с упорным пристрастием сохраняют верность уже практически преодоленным и ушедшим в прошлое отношениям. Не будучи в состоянии подтвердить это высказывание эмпирически, рискну утверждать, что и в постсоветских государствах найдутся доказательства такому выводу.
В эту аргументацию может быть включено и следующее: в периоды, когда экономические и
политические отношения прочно устоялись и существует прочное общественное согласие по основным принципиальным вопросам, законодатель относится к работе судей спокойнее, с меньшей недоверчивостью. Примерно такую позицию занимал немецкий законодатель в конце XIX века. Он без смущения констатировал то, что было известно и раньше, а именно «ни один закон не может быть полным в том смысле, что может дать в руки правило непосредственного применения для каждого мыслимого... отношения». Для изменений, постоянно свершающихся в потоке жизненных обстоятельств, он рекомендовал судейское толкование и даже аналогию, однако их результаты не должны находиться «вне позитивного права». Даже императивный или диспозитивный характер нормы должен со временем меняться1.
Немецкие судьи восприняли эти ободрительные слова очень нерешительно. В первые десятилетия своего существования Верховный суд (= Имперский верховный суд) считался оплотом «верности закону», он «ступал на новый путь. с большой осторожностью»; а новый немецкий Верховный суд, Федеральный Верховный суд, открыто и осознанно признает судейскую задачу по развитию писаного правопорядка в соответствии с социальными запросами и моральными ценностями» общества2.
Это самосознание достигло в некоторых судейских решениях такого уровня, что я лично их критиковал в другом моем труде как проблему «открытого судейского неповиновения закону» и назвал это выражением «мальчишества», которое затрагивает «порой основы разделения властей, а это значит, основы демократического государственного строя»3. Более точно выразился Бернд Рютерс в своем новом сочинении, к которому в Германии отнеслись с большим вниманием, он говорит об «изменении менталитета правоприменителей - от слуги к победителю законов» и напоминает, что судьи являются «слугами закона, их обязанность - это мыслящее повиновение закону». У них должно быть четкое представление о том, «когда они применяют законы, когда они развивают законы для законодательства и когда они исправляют законы с целью собственных регулирующих намерений, то есть когда они хо-
тят оказать неповиновение закону»4. Теперешний
1 Эти цитаты из: Мотивы проекта гражданского кодекса для Германской империи, том I,1888,c.l6.
2 Эти цитаты из Wieacker, Privatrechtsgeschichte der Neuzeit (История частного права нового времени), 2-е изд. 1967, с.530
3 См. Knieper, Закон и история, 1996, с.147\142.
4 Ruthers, Demokratischer Rechtsstaat oder oligarchischer Richterstaat? (Демократическое правовое государство или олигархическое государство судей?), Juristenzeitung 2002, c.365 и даже.
президент Федерального Верховного суда Гюн-тер Хирш, пользующийся большим авторитетом, говорил об опасности чересчур большого судейского самосознания и призывал судей в своей статье, вышедшей в Германии1 и в докладе от 12 апреля 2002 года в Тбилиси, не упустить тот момент, когда «их легитимация исчезает по мере удаления от буквы закона». Одновременно он подчеркнул «долг судьи по толкованию закона» в качестве центральной задачи, покоящейся на прочном фундаменте, а также право на развитие права, «если он обнаруживает в законе пробелы, или если писаные правила больше не соответствуют реалиям жизни»2.
II. Кодификации перехода
Временные рамки приведенных мною цитат охватывают период с 1748 до 2002 года, то есть более 250 лет; смысловые рамки охватывают спектр мнений от строгой привязки судьи к тексту закона до легитимации судейского правораз-вития, которая в исключительных случаях должна легитимировать даже решение, противоречащее закону. Совершенно не удивляет, что в государствах, в которых только начинают утверждаться принципы демократии и разделения властей и еще идет поиск непротиворечивых решений, существует определенная нерешительность. Однако, при этом необходимо в ограниченной степени констатировать, что неуверенность только там воспринимается как реальная и может быть плодотворно использована для решений, где есть реальная борьба за разделение властей, а не просто пустая фраза в конституциях, которые не принимаются всерьез. Там, где, например, могущественная исполнительная власть господствует над законодательной, едва ли дойдет до конфликтов между законодательной и судебной ветвями власти: «телефонное право» вездесуще.
Проблемы и неуверенность имеются на многих уровнях и со многих точек зрения, причем постановка вопросов, спектр мнений и палитра решений в принципе почти не изменились за 250 лет, но зато менялся, само собой разумеется, соответствующий социальный и политический контекст. Как и прежде, так и сейчас, в особенности после потери партией ее руководящей роли, важ-
1 G. Hirsch, Die Rechtsprechung - ein Spiegel der Gesellschaft (Судопроизводство - зеркало общества), Zeitschrift fur Wirtschaftsrecht, 2002, c.501
2 G Hirsch, см. там же, c.503.
3 Ср. об этом Д.М. Генкин и др., Советское гражданское право, т. 1,1953, c.107 и далее
4 G. Brunner (Изд.) Verfassungs- und Verwaltungsrecht der Staaten Ost-Europas, Bd. I, 1995 (Конституционное и административное право в государствах Восточной Европы)
ны содержание, методы и объем допустимого толкования и развития права, а также определение инстанций, имеющих право на толкование.
Для понимания этой нерешительности мне было важно понять наследие советской правовой практики. Пункт 5 ст. 121 Конституции 1977 года в краткой форме определял, что Президиум Верховного Совета СССР толкует законы. Идентичные полномочия имели президиумы верховных советов республик. Хотя это специально не оговаривалось, результаты толкования имели официальное и обязательное действие. В комментариях этот аспект подчеркивается и противопоставляется работе судов, чья функция была значительно ограничена: они должны были, насколько это возможно, ограничиваться применением текста закона. Там, где избежать толкования было невозможно по причине неясной терминологии, оно не имело обязательной силы3.
Эта традиция продолжает существовать в некоторых странах СНГ, однако компетенции толкования подверглись за это время дифференциации.
Республика Казахстан являет собой в этом отношении интересный пример, поскольку здесь имел место эксперимент с различными моделями. Так, первая конституция, принятая после обретения независимости 28.01.1993 года, определяла, что Верховный Совет «официально толкует законы Республики»4. Это определение, с одной стороны, точнее, чем Конституция СССР, по крайней мере в той части, где оно указывает на официальный, то есть обязательный характер толкования; с другой стороны, оно отклоняется от образца, поскольку эту компетенцию получает весь Парламент. Определение содержало очень узкое понимание обращения с текстами и следовало логично появившемуся со времен Монтескье подходу, согласно которому инстанция, выпустившая закон, обязана его интерпретировать. Но это явно непрактичное наделение полномочиями было отменено в ходе основательной реформы Конституции 30 августа 1995 г. При определении полномочий созданных ею двух палат - Сената и Ма-жилиса (ст. 50), при определении их полномочий толкование законов не упоминается. Предписания по поводу компетенции органов юстиции противоречат друг другу и свидетельствуют об от-
сутствии четких представлений. С одной стороны, статья 4 определяет, что «нормативные постановления» Конституционного Совета и Верховного Суда наряду с нормами Конституции являются «действующим правом», а с другой стороны, отсутствует правовая основа для принятия подобных «нормативных постановлений». Конституционный Совет имеет право интерпретировать Конституцию (ст.72), а Верховный Суд дает разъяснения по вопросам судебной практики (ст. 81). Последнее предписание повторяется в подобных выражениях в ст. 17 Закона « О судебной системе и о статусе судей» от 25.12.2000: и здесь речь идет о «Разъяснениях проблем применения законодательства в судопроизводстве». О том, что имеется в виду не право толкования, а тем более не право обязательного толкования, свидетельствует совместный документ Верховного Суда РК и Союза судей РК 2001 года1, в котором выдвигается требование ввести в лице Верховного Суда в гражданский процесс «Институт официального толкования законов».
В Кыргызстане компетенция по «официальному толкованию конституции и законов» находится в руках законодательного собрания Жогорку Кенеш (ст. 58, абз.2 п.3 Конституции), относительно практического применения мне ничего неизвестно.
Другие конституции - Российской Федерации, Грузии или Армении - не содержат определений об официальном или неофициальном толковании простых законов, в то время как третья группа конституций, например, конституции Узбекистана (ст. 109 п.3 ) и Азербайджана (ст. 130 абз. IV) наделяют полномочиями по интерпретации конституционных норм и законов Конституционный Суд.
На подконституционном уровне также обнаруживаются важные различия. Так, ст. 13 российского Закона об арбитраже от 14.06.1992 определяет, что пленум Верховного арбитражного суда компетентен издавать «Директивы по вопросам судебной практики» - в то время, как ст. 180 и далее того же закона консервирует абстрактный правовой надзор, согласно этим нормам Президиум Верховного арбитражного суда может проводить вне состязательного и надзорный процесс по вступившим в законную силу и ожидающим исполнения приговорам, чтобы проверить их на незаконность и необоснованность (ст. 188) и, в случае обнаружения таких нарушений, отменить решения и принять новые (ст. 187). Несмотря на то, что способ обязательной интерпретации не
1 Концепция развития судебной системы РК; можно по
четко сформулирован, этот надзорный процесс, чуждый западноевропейскому и англосаксонскому праву, имеет глубокие корни в советской традиции. Также и Верховный Суд может давать разъяснения и толкования вне состязательного процесса (ср. ст. 58 Закона о судебной системе в редакции от 02.01.2000 и ст. 19 Закона о судебной системе РФ от 23.10.1996). Вероятно, эти компетенции будут восприняты на практике очень экстенсивно.
Легко себе представить, насколько такие процедуры затягивают процессы, а также и то, что они едва ли смогут устоять перед лицом действующей в Российской Федерации ст. 6 Европейской конвенции по правам человека (БМЯК), которая обосновывает право на честный, публичный и проведенный в положенные сроки процесс перед независимым и объективным судом.
Грузия, руководствуясь общими соображениями о разделении властей и осознавая функцию гражданской и хозяйственной подсудности при решении споров, первой среди стран СНГ полностью отменила надзорное производство.
Азербайджан на первом этапе реформы выбрал средний путь. С одной стороны, из завуалированного предписания Гражданского процессуального кодекса (ГПК) вытекает, что законодатель исходит из того, что не только Конституционный Суд имеет право интерпретировать законы, это право имеют и другие суды. В противном случае было бы бессмысленным положение ст. 386 ГПК, которая гласит, что решения судов первой инстанции отменяются в том случае, если они неверно применяют или толкуют законы. С другой стороны, Азербайджан оформил надзорное производство, отклонившись от теории и практики других стран, как состязательный процесс (ст. 422 и далее ГПК) и создал тем самым смесь между (советской) законной надзорностью и некой суперкассацией в Пленуме Верховного Суда. Такое оформление, однако, вызывает вопрос, почему эта форма обжалования вообще еще существует вне нормального инстанционного порядка движения дел. На мой взгляд, это типичный продукт компромисса переходного периода и от него следует отказаться.
Ш.Уроки и перспективы
Учитывая ситуацию в странах с переходной экономикой, и не только там, а также ввиду большого практического опыта и теоретичес-
'чить по адресу: jjdeppe@uni-bremen.de.
кой рефлексии, я считаю неизбежным, что суды во всех государствах, реально ориентирующихся на демократию, разделение властей и рыночную экономику, должны будут заниматься интерпретацией законов и нормативных актов в качестве их основной профессиональной задачи. В этом смысле Хирш, говоря о «долге толкования», точно определил центр тяжести судейской деятельности.
Для выполнения этого неизбежного долга мне представляется необходимым решительно признать его в качестве задачи, справиться с которой невозможно путем принятия инстинктивных, или, пусть даже осмысленных решений, а созданием солидного инструментария и теоретически обоснованных методических рамок. Методы толкования, обращение с текстом законов и включение его в систему, понимание законодательных намерений, требования изменившихся жизненных обстоятельств, принятие во внимание «уровня справедливости» норм относительно компромисса интересов и распределения рисков в конкретных жизненных обстоятельствах, по которым судья должен принять решение, и, наконец, самокритичное осознание собственной пристрастности - все это не приходит само собой. Это нужно разрабатывать в качестве методологии, сочетая при этом, по возможности, теорию и практический опыт.
Все это должно быть узнаваемо в судейских решениях. При всем уважении к сложности задачи, я должен признаться, что мне доводилось читать некоторые решения, где я не мог в полной мере проследить ход аргументации, приведшей к решению, то есть шаги от абстрактной нормы, содержащей, возможно, неясные и двусмысленные понятия до разрешения конкретного конфликта между спорящими сторонами. Даже в решениях Верховного Суда редко можно найти полемику с прежней судебной практикой, с публикациями отклоняющегося или поддерживающего характера, то есть разъяснения и мотивации, которые доводят до понимания сторон, почему было вынесено такое, а не иное решение. Но как раз это создает транспарентность и рациональность судебной деятельности; именно это способствует качеству метода вынесения решений; именно это ведет к признанию и доверию по отношению к юрисдикции и основывает правовую культуру. Вклад в правовую культуру - это, помимо прочего, обоснование собственного убеждения в споре с другими мнениями и аргументами, это уважение других мне-
ний, без открытого пренебрежения другими подходами, с чем мы подчас сталкиваемся, когда имеем дело с религиозными объединениями и политическими партиями, которые мнят себя обладателями абсолютной истины.
Насколько необходимо поддерживать и защищать независимость и автономию судов и судей, следуя конституционно-правовому принципу разделения властей, настолько же очевидным представляется мне тот факт, что в конечном итоге решающее значение имеет только качество судейской работы, закрепленное в государственном устройстве. Автономия и независимость - это ценности, которые нужно заслужить.
Но «местом» толкования является, как раз уже сказано, состязательный процесс в нормальном инстанционном движении дела. Именно в этом состоит благороднейшая задача кассационных судов, а не в издании общих разъяснений и рекомендаций и тем более не в законодательной инициативе, стремление к которой вновь обнаруживается в некоторых странах, например, в Казахстане.
Очевидно, что после снятия статьей 5 Code Civil на основе практического опыта - запрета на толкование, и того факта, что прусская законодательная комиссия, единственно полномочная заниматься толкованием, не справилась со своей задачей и долг толкования был передан в руки судьи, разрешающего спор, так же когда-нибудь будут ликвидированы и полномочия парламентских комиссий, конституционных судов, пленумов, президиумов и других учреждений на более или менее обязательное общее толкование законов, а также производство по надзору за законностью - в соответствии со ст. 6 EMRK. Это означает также, что институт обязательного или официального толкования изживет себя. Его корни лежат в идее о том, что сам законодатель должен толковать им же изданные законы, что оказалось неосуществимым, и перенесение этой функции на другие инстанции, которые, с одной стороны, не уполномочены издавать законы, а, с другой стороны, обязаны заниматься толкованием внесудебного процесса, не оправдало себя. Современная редакция ст. 5 Code Civil четко формулирует этот принцип, запрещая судье любого профиля и любой инстанции создавать общие правила на основании отдельного судебного дела. В большинстве стран СНГ пока не найдены окончательные ответы на эти вопросы. Многое находится еще в движении, что отражается в различиях законов в разных странах,
а также в частых изменениях законов внутри стран, об этом говорилось в разделе II.
Между прочим, причиной для перемещения компетенции толкования в состязательный процесс является, на мой взгляд, именно активное соучастие сторон и их профессиональных представителей. Хотя во многих странах все еще слышны жалобы на недостаточную квалификацию адвокатов, что, вероятно, отчасти связано с тем, что здесь институциональные реформы затягиваются дольше, чем в других звеньях юстиции, по причине существования мощного лобби, тем не менее развитие свободной адвокатуры невозможно надолго задержать. Адвокаты же в состязательном процессе будут предлагать толкования в интересах своих сторон, что поможет судье найти то толкование, которое ближе всего отвечает цели нормы и требуемому компромиссу. На утверждение о том, что обязательная интерпретация и надзор необходимы по причине недостаточной образованности судей, можно ответить так: нет лучшего надзора, чем контроль в инстанционном движении публичного состязательного процесса, который сопровождается профессиональной правовой консультацией.
Надеюсь, что из этой общей аргументации четко вытекает убеждение, что контроль за правомерностью судейской деятельности со стороны прокуратуры - это чужеродное тело в системе.
Сказанное о методике толкования подходит в принципе и для аналогии. В то время, как законодательство многих государств с переходной экономикой смотрит на толкование скорее с недоверием и отстраненностью, как это было показано выше, оно удивительно великодушно позволяет судьям заполнять пробелы в законе посредством аналогии закона и права, хотя это заполнение заходит гораздо дальше, чем толкование, и затрагивает более деликатные проблемы отграничения от законодательной власти.
Легитимация аналогии имеет место, например, в ст. 4 Code Civil или в ст. 4 грузинского ГК, где эксплицитно прописан долг судьи разрешать споры и в том случае, если нет нормы, регулирующей данное спорное отношение, или если нормы неясны и двусмысленны.
Несмотря на эту легитимацию и на законодательно выраженное благое побуждение, здесь начинается то, что Хирш назвал «заминированной пограничной зоной» между первой и третьей ветвями власти. Судья может, на мой взгляд, пе-
редвигаться в этой зоне успешно и невредимо только в том случае, если он тщательно соблюдает методологию и прозрачнее раскрывает причины своего решения, чем в случае толкования неясных понятий. Нужно действительно установить пробел, чтобы оправдать аналогию, она может быть заполнена только при помощи методов, находящихся внутри систематики законов. Результаты не должны «лежать вне позитивного права», как это предписывают «Мотивы» к Германскому Гражданскому кодексу. Обращение к выражениям типа «природа вещи», «изменение ценностей», «принципы естественного права» служат, как правило, тому, чтобы субъективные ценностные представления некоторых судей (в состязательном процессе или в президиуме) ставились над субъективными ценностями представлений парламентского большинства, хотя только последние имеют право следовать своим субъективным убеждениям. Судья является, согласно убедившему меня высказыванию Рютерса, слугой закона, обязывающего его к мыслящему повиновению, слугой, который должен поставить развитие права на «службу законодательству».
Помимо вышесказанного, в пользу такого ограничения полномочий говорят, на мой взгляд, и следующие дополнительные причины. Во-первых, на решения суда, сформулированные в тексте, распространяется то же, что и на все, составленные людьми, тексты, то есть и на законы: им присуща неясность, и они нуждаются в толковании, таким образом, нельзя ожидать систематического выигрыша в смысле улучшения ясности. Во-вторых, ценностные представления судей необязательно должны быть более современными, чем законы, в том числе и старые. Разговоры об «изменении ценностей» или о «мире, становящемся более комплексным», часто таят в себе субъективные установки, и есть полное основание сомневаться в их преимуществах по отношению к законам. В другой работе я попытался представить подобные случаи из немецкой судебной практики1. Я не хочу сказать, что мои аргументы были лучше, чем аргументы судов. Но я хочу сказать, что правильнее выносить спорную правовую политическую практику в парламенты, а не в суды. И, наконец, что касается часто упоминаемой большей гибкости судопроизводства по отношению к законодательству: для юристов континентально-ев-ропейской школы интересно узнать, что в США критики государственной судебной практики
1 Knieper, там же, С. 141 и далее.
утверждают, что она вовсе не гибка, не ориентирована на экономическую реальность, носит доктринерский характер и что участники бизнеса подчас предпочитают частные третейские суды и посреднические услуги1; кроме того, она удалена от общественной реальности и плохо справляется с осуществлением принципов материальной справедливости. Для выполнения
всех этих задач необходимо законодательство2.
Тот, что размышляет над всеми этими вопросами, понимает, что спасение не в той или иной системе, а в осознании деликатного разделения задач и взаимоотношений трех ветвей власти, которые необходимо снова и снова строить на принципах взаимоуважения, сдержанности и профессионального достоинства.
■к -к -к -к -к
Мацала авторы omneni экономикалы елдердегг жагдайды ескере отырып, демократияга, билттердщ болтун жэне нарыцтыц экономикага нацты багыт алган барлыц мемлекеттер-дeгi соттар, зацдар мен нормативтт акmiлeрдi myсiндiрумeн айналысуы мiндemmi деп есеп-meйдi.
The author of the article considering a situation in countries with transitive economy supposes inevitable that Courts in all the States which are really oriented democracy, division of authorities and market economy should be engaged in interpreting of laws and normative acts.
Институт законодательства Республики Казахстан представляет:
Ж,
Правовые проблемы реформирования государственной службы суверенного Казахстана: Монография / Коллектив авторов. - Астана: Институт законодательства Республики Казахстан, 2003 г. - 476 с.
Коллектив авторов: Сапаргалиев Г., Шиллер С., Сакиева Р., Жанузакова Л., Ишмухамедова А., Онлашева Ж., Сулейменова Г., Сейдалина Ж., Жалбуров Е., Мухамеджанов Э., Айдарбаев С., Са-лимгерей А., Крепак П.
Издание подготовлено Институтом законодательства Республики Казахстан под научным руководством члена-корреспондента НАН, доктора юридических наук, профессора Сапаргалиева Г.С.
1 Например: O.E. Williamson, Die ökonomische Institution des Kapitalismus (Экономический институт капитализма), 1990, с.25.
2 Сравни, н-р. W/Friedmfnn, Recht und sozialer Wandel (Право и социальные изменения), 1969, с.24 и далее \108 и даже.