Научная статья на тему 'Автобиографическая повесть Флобера «Мемуары безумца»: исповедь поэта, мастерская художника'

Автобиографическая повесть Флобера «Мемуары безумца»: исповедь поэта, мастерская художника Текст научной статьи по специальности «Литература. Литературоведение. Устное народное творчество»

Поделиться
Ключевые слова
ФЛОБЕР / ПОЭТ / БЕЗУМИЕ / СОМНЕНИЕ / ИСКУССТВО / ХУДОЖНИК

Аннотация научной статьи по литературе, литературоведению и устному народному творчеству, автор научной работы — Модина Галина Ивановна

Рассматриваются особенности повествовательной техники автобиографической повести Флобера «Мемуары безумца» в связи с проблемой становления творческой индивидуальности писателя.

FLAUBERT'S «MEMOIRS OF A MADMAN»: CONFESSION OF A POET AND AN ARTIST'S WORKSHOP

The article deals with the peculiarities of the narrative technique of Flaubert's key autobiographical text, «Memoirs of a Madman». The problem of the making of Flaubert's creative individuality is considered.

iНе можете найти то, что вам нужно? Попробуйте сервис подбора литературы.

Текст научной работы на тему «Автобиографическая повесть Флобера «Мемуары безумца»: исповедь поэта, мастерская художника»

Филология

Вестник Нижегородского университета им. Н.И. Лобачевского, 2012, № 2 (1), с. 356-361

УДК 821.133

АВТОБИОГРАФИЧЕСКАЯ ПОВЕСТЬ ФЛОБЕРА «МЕМУАРЫ БЕЗУМЦА»: ИСПОВЕДЬ ПОЭТА, МАСТЕРСКАЯ ХУДОЖНИКА

© 2012 г. Г.И. Модина

Дальневосточный федеральный университет galina.modina@gmail.com

Поступила в редакцию 01.03.2011

Рассматриваются особенности повествовательной техники автобиографической повести Флобера «Мемуары безумца» в связи с проблемой становления творческой индивидуальности писателя.

Ключевые слова: Флобер, поэт, безумие, сомнение, искусство, художник.

Судьба творческого наследия Флобера (1821-1880) сложилась необычно. С тех пор как в октябре 1856 года в Revue de Paris началась публикация романа «Госпожа Бовари», каждое новое поколение писателей неизменно видит во Флобере своего учителя и современника. Этой книгой открываются собрания сочинений Флобера, хотя она далеко не первое созданное им произведение. Писать он начал чрезвычайно рано и к 1856 году стал автором многих, принадлежащих к самым разным литературным жанрам сочинений. Юношеские драмы, новеллы, мистерии и повести Флобера были опубликованы только после его смерти. Особое место среди них занимают произведения 1838-1845 годов. То было время, когда, по признанию Флобера, он «положил все силы ума на изучение своей натуры, ее глубин и особенно ее пределов» [1, с. 99].

Первым автобиографическим опытом Флобера стали «Агонии, скептические мысли» (1838). За ними последовали «Мемуары безумца» (1838-1839), «Дневник» (1840-1841), «Смар, старинная мистерия» (1839), повесть «Ноябрь» (1842) и первое «Воспитание чувств» (1845). Жан Брюно назвал автобиографический цикл самым значительным и совершенным среди всех ранних произведений писателя [2, р. 70]. Этот цикл раньше других не изданных при жизни Флобера сочинений стал известен читателям.

Повесть «Мемуары безумца» была посвящена и подарена Альфреду Ле Пуатвену - старшему другу и крестному брату Флобера. Литературоведам и читателям она стала известна только в начале ХХ века. Речь в ней идет о воспоминаниях детства, о первом столкновении с миром, с «другими», о пробуждении чувственности, юношеском влечении к маленькой англичанке Каролине, о первой любви к Элизе Шлезингер, названной в повести Марией, о первом опыте физической «любви», а также о призвании, сомнениях в себе и муках творчества.

«Мемуары безумца» называют самым ценным дошедшим до нас свидетельством о юности Флобера» [2, р. 248]. Однако композиция повести кажется исследователям хаотичной, стиль неровным, а название не отвечающим ее содержанию [3, р. 16-24]. Таким образом, стилистическое богатство повести до сих пор остается недооцененным, и обращение к этому аспекту «Мемуаров безумца» стало одной из важных задач современного флобероведения [4, р. VII].

Сам Флобер, обращаясь к другу, признался в посвящении: «Сначала я хотел написать личный роман» [5, р. 464]. (Текст повести цитируется в перевод автора - Г.М.)

Этот жанр возник в творчестве французских романтиков - Мишеля Раймона, Жермены де Сталь, Шатобриана, Бенжамена Констана, Альфреда де Мюссе. «Основное качество этого рода романа заключается в том, что действие происходит в среде персонажей, принадлежащих нашему обществу, изображает нравы нашего времени, страсти наряжены не в средневековые мантии, не в камзолы XVII века, но во фраки и рединготы 1837 года. "Личный" роман - исключительно современный жанр», - цитирует Жан Брюно статью критика Теодора Мюре, опубликованную в 1837 году [2, р. 113].

Флобер к тому времени уже читал повесть Шатобриана «Рене» и «Исповедь сына века» Альфреда де Мюссе. В «Мемуарах безумца» он ставит перед собою двойную задачу. Он хочет рассказать о своем внутреннем опыте, история жизни представляется ему историей мысли: «Моя жизнь - не события. Моя жизнь - это мысль» [5, р. 468], - говорит Флобер. Вместе с тем он стремится испытать себя в новом для него жанре «личного» романа. Потому в «Мемуарах безумца» Флобер обращается одновременно и к Ле Пуатвену, и к воображаемому читателю - «другому».

iНе можете найти то, что вам нужно? Попробуйте сервис подбора литературы.

«Чья здесь душа?» - задает он вопрос Ле Пуатвену в посвящении и продолжает: «Я хочу оставить это в тайне, дать основания догадкам. Но тебе они не нужны» [5, р. 466]. Там, где «другой» будет строить предположения, Альфред Ле Пуатвен - второе «я» автора - принимает обращенную к нему исповедь.

Заметим, что автобиографическое начало свойственно многим ранним произведениям Флобера. В них он размышляет о структуре универсума и его властных силах, с тем чтобы определить свое место в мире и ответить на вопрос «кто я». Но «успешное конструирование индивидуальности немыслимо вне символического выражения, вне ее семиотической транспозиции в пространство культурных символов, так как лишь при этом условии индивидуальность дается опытному знанию как предмет са-мовосприятия и восприятия другими» [6, с. 7].

Для Флобера выражением его индивидуальности стал один из ключевых культурных символов романтической эпохи - образ Поэта. В этом образе воплощена гармония свободы и власти. Свободный гений, воля которого «не терпит над собой никакого закона» [7, с. 295], он еще и «властитель дум» [8, с. 195]. Творчество же в то время кажется юному писателю страстным порывом. Писатель стремится воссоздать мир в его бесконечности, но сталкивается с ограниченными возможностями слова. В автобиографических фрагментах, озаглавленных «Агонии», Флобер уже рассказал об отчаянных попытках выразить в конечном слове бесконечную мысль. Там он назвал себя немым, яростно жаждущим говорить [5, р. 400], а теперь, желая довести скепсис «до пределов отчаяния» [5, р. 466], он видит себя безумцем и призывает помнить, что «писал это безумец», а потому и текст этот по своему «безумен». У книги, утверждает автор, нет ни ясного плана, ни определенной формы: «Я не больше вашего знаю, как назвать то, что вы сейчас прочтете, - пишет он. - Я просто собираюсь излить на бумагу все, что придет мне в голову, мысли, воспоминания, впечатления, мечты, капризы» [5, р. 467]. Флобер предлагает читателю видеть в книге всего лишь «развлечение бедного безумца» [5, р. 468].

Но именно мотив безумия, развиваясь в разных вариациях, пронизывает все главы повести, превращается в лейтмотив и придает внутреннюю цельность этому только на первый взгляд хаотичному и непосредственному рассказу о себе и мире.

Мотив безумия возникает как нечто противоположное «глупости» людей, мыслящих здраво, практичных, стремящихся «урвать свой кусок пирога» [5, р. 474]. Безумие - знак инди-

видуальности, исключительности, напряженной внутренней жизни и внешней отчужденности героя: «Меня совсем не принимали, в классе - из-за мыслей, в часы досуга - из-за диковатой нелюдимости. С тех пор я стал безумцем» [5, р. 474].

Безумие - метафора творческого воображения, внутренней свободы юного поэта-романтика, «чей дух достигал пределов творения, кто терялся в мирах поэзии, знал свое превосходство, бесконечные радости, и замирал в неземном восторге перед сокровенными глубинами своей души» [5, р. 473]. Это свобода от мнений, прописных истин, правил и авторитетов. Это творческая свобода: книга «безумца» -«не роман, не драма с четким планом», не стройный замысел, «ограниченный вехами, где идея вьется змеей по размеченным бечевой дорожкам» [5, р. 467].

Вместе с тем это гамлетовское безумие -маска «шута в слезах, философа в раздумье» [5, р. 469]. Скрывшись за ней, можно прямо высказать все, «что творится в сознании и душе» [5, р. 468]. Такое безумие оказывается сродни мудрости: «Безумец мудр, мудрец безумен... Безумие - прекраснейшее изобретение мудрости», -эта мысль уже прозвучала в исторической драме Флобера «Людовик XI», написанной в марте 1838 года [5, р. 325].

Герой открывает бесконечность мира, безграничность души, силу поэтической мысли -«этого гиганта, заключившего в себя бесконечность», - и одновременно обнаруживает невозможность ни точно выразить мысль, ни передать чувство в словах.

«Как высоко уносилась моя восторженная мысль, она летела в неведомые простым смертным края, где нет ни мира, ни планет, ни светил! Я знал бесконечность, более необъятную, если то возможно, чем бесконечность Божия, там, в атмосфере любви и восторга, парила, распахнув крылья, поэзия. А после надо было спускаться из этих возвышенных сфер к словам, но как выразить в речи ту гармонию, что рождается в сердце поэта, те мысли гиганта, под тяжестью которых рушится фраза, точно рвется тесная перчатка на мощной и грубой руке?» [5, р. 470].

В противостоянии мысли и слова Флобер видит неразрешимое противоречие. Источником же противоречия оказывается сам субъект творчества, ведь и бесконечная мысль, и конечное слово принадлежат ему, и, осознавая свою телесную ограниченность, Флобер называет себя безумцем, а искусство - возвышенной гордыней [5, р. 503].

От энтузиазма - священного безумия юного поэта - Флобер приходит к сомнению, и мотив

сомнения, подобно мотиву безумия, становится лейтмотивом, организующим повествовательную ткань «Мемуаров».

Флобер рассказывает о том, как, усомнившись в своих творческих возможностях, попытался противопоставить искусству рациональный способ постижения истины. «Оставив поэзию, я бросился в область размышлений», -вспоминает он [5, р. 470]. Однако и здесь он обнаруживает неразрешимый конфликт конечного и бесконечного, рационального и иррационального начал, ограниченности рассудка и безграничности души. Мотив сомнения, наметившийся в первых главах как сомнение в себе, в своих творческих силах, достигает кульминации в XIX главе, где сам разум представляется автору одной из форм безумия:

«Сомнение - это жизнь. Поступки, слова, природа, смерть - во всем сомнение. Сомнение

iНе можете найти то, что вам нужно? Попробуйте сервис подбора литературы.

- гибель души, проказа, пожирающая одряхлевшие народы. Причина этой болезни - знание, а исход ее - безумие.

Безумие - сомнение в разуме. А может, это и есть разум. Кто знает?» [5, р. 505].

Сомнение в творчестве приводит к сомнению в бытии. Годом ранее в «Агониях» Флобер размышлял: «Что такое слово? Ничто. Оно, как и бытие, всего лишь простая длительность» [5, р. 395].

Если творчество невозможно, то невозможно существование Творца, и мир, лишенный эстетического принципа, утративший сакральный центр, предстает гигантским безумцем. Он кружится в «дурной» бесконечности небытия, «воет, и брызжет слюною, и сам себя терзает» [5, р. 472]. С этой идеей связаны и «апокалипсические» фрагменты «Мемуаров», и фрагменты, повествующие о ничтожестве человека, одержимого гордыней и глупостью, то есть «всеми формами безумия» [5, р. 506].

Хаос, дисгармония - состояние безумного мира и состояние души поэта, усомнившегося в себе, безумца.

Вариации мотива безумия (безумие как свобода, творческое безумие, безумие как истина о себе) в повести Флобера могли бы служить иллюстрациями к некоторым положениям книги Мишеля Фуко «История безумия в классическую эпоху», опубликованной в 1961 году [9]. Мотив безумия приобретает у Флобера двойное значение. Это то безумие, какое позже Фуко назовет «отсутствием творчества», «пустотой» [9, с. 523] и одновременно «смертоносной и властной стихией», которая «заложена в творчестве как таковом. «В классическом опыте, -пишет Фуко, - творчество и безумие были связаны на ином, более глубоком уровне: они па-

радоксально ограничивали друг друга. <...> Сходясь лицом к лицу, безумие и творчество в своем противостоянии <...> обозначали тот промежуток, в котором оказывалась под сомнением сама истина произведения: что оно есть -безумие или творение? полет вдохновения или фантазм? стихийное словоизвержение или чистый первоисточник языка? <...> Безумие писателя было для всех остальных возможностью увидеть, как рождается, как возрождается вновь и вновь в отчаянии самоповторения и болезни истина произведения и творчества в целом» [9, с. 522].

Мотивы безумия и сомнения, возникшие в первых главах повести, особенно выразительно звучат в последней части, пронизывая и «апокалипсический» рассказ о состоянии мира, и фрагменты, повествующие о ничтожестве человека, одержимого гордыней и глупостью, то есть «всеми формами безумия» [5, р. 506]. Но в композиционный центр повести Флобер поместил главы, объединенные мотивом любви.

«Здесь начинаются настоящие Мемуары», -признается он в начале X главы [5, р. 483]. Так личный роман превратился в автобиографию. «Я писал, мои чувства пронизали сюжет, пером водила душа и сломала его», - объяснял он эту перемену в посвящении [5, р. 465].

Этим чувством была любовь к Элизе Шлезингер (1810 - 1888). Флобер встретил ее летом 1836 года в Трувиле. Через десять лет после этой встречи, в 1846 году, Флобер назовет чувство к Элизе единственной в его жизни настоящей страстью [1, с. 95]. Черты Элизы будут вновь и вновь возникать в облике героинь Флобера: Эммы, Саламбо, госпожи Арну. Все они внешне похожи друг на друга и на Элизу Шлезингер.

В повести Флобер дает Элизе другое имя -Мария. Тема Марии развивается как антитеза теме безумного мира и небытия. Мария воплощает в себе единство прекрасного и священного. Она представляется автору ангелом, мадонной [5, р. 488], а сравнение Марии с Венерой, сошедшей с пьедестала, придает этому биографическому эпизоду смысл иерофании - явления божества. Его созерцание превращает смертного человека в существо более совершенное. Так любовь к Марии приобретает смысл инициации [5, р. 486].

Прерывая рассказ о Марии, Флобер включает в повесть историю о первой, полудетской влюбленности в маленькую англичанку Каролину Голанд. Этот фрагмент был написан раньше, чем возник замысел повести. Одни ученые видят несовершенство композиции, незрелость художественного мастерства в том, что

Флобер поместил этот рассказ в «Мемуары» [3, р. 21; 2, р. 256]. Другие предполагают все же, что писатель реализует в этой структуре определенный замысел» и «связь между литературой и жизнью в этом тексте довольно сложна» [4, р. XIII].

Заметим, что повествование о встрече с Марией и рассказ о полудетской дружбе-любви Флобер строит как воспоминание, что полностью соответствует жанру «Мемуаров». И композиция этих эпизодов почти тождественна. Начиная рассказ, автор говорит о ценности пережитого чувства и силе воспоминаний, о первой встрече, рисует подробные портреты героинь, коротко рассказывает о том, как возникли доверительные отношения, вспоминает о беседах с ними, подчеркивает мелодичность их речи. И в тот, и в другой эпизоды включены в сходной последовательности воспоминания о прогулках, лирические пейзажи и, наконец, рассказ о расставании: «Пришло время отъезда. Мы расстались. Проститься я не смог. Она уехала в один день с нами, в воскресенье. Она -утром, мы - вечером. Она уехала, и больше я не видел ее. Прощай навсегда! Она исчезла, как дорожная пыль, что летела следом за каретой» -так заканчивается встреча с Марией [5, р. 493]. «Девочек взяли из пансиона, и они жили с матерью на тихой улице. <...> В январе Каролина вышла замуж. <...> Мы не виделись полтора года. Так закончилась эта связь, она могла стать страстью со временем, но сама собой распалась. <.>Холодный пепел остался от этого огонька», - завершает Флобер рассказ о Каролине [5, р. 500].

Параллелизм в структуре эпизодов вряд ли можно объяснить неопытностью юного автора. Скорее, это сознательный прием. При всем композиционном сходстве, интонационный рисунок этих глав различен. Эпизод влюбленности в Каролину Флобер называет чувствительно-мечтательной смесью, выставленной напоказ перед друзьями, «заглянувшими однажды зимним декабрьским деньком погреться, побездельничать и мирно поболтать <...> в уголке у огня» [5, р. 494]. Интонация, элегическая и одновременно ироничная, позволяет оттенить исключительность чувства к Марии, о котором он говорит восторженно, печально, с оттенком горечи, но без иронии.

iНе можете найти то, что вам нужно? Попробуйте сервис подбора литературы.

Встреча с Марией - один из важнейших этапов воспитания чувств поэта, открытие новых свойств его души, переживание не только чувственное, но эстетическое. Любовь к ней Флобер называет «возвышенной», «божественной», сравнивает ее с верой, святыней и священным экстазом [5, р. 501]. Испытывая «странное мис-

тическое чувство», в котором сливаются «мучение и радость», он становится «взрослым и гордым» [5, р. 486], взгляд Марии зажигает «божественный огонь» в его душе [5, р. 486], он пронзительно ощущает бесконечную гармонию, что раньше открывалась ему лишь в природе и поэзии.

За рассказом о Каролине следует короткая глава о связи с неизвестной женщиной. Флобер оставляет эту женщину безымянной, и это так же символично, как имя мадонны, данное им госпоже Шлезингер. Повествование о Марии напоминает возвышенный гимн в прозе, рассказ о Каролине Флобер называет «элегией», в третьем эпизоде есть нечто от гротеска: «Женщина предложила мне себя. Я был с ней и покинул ее объятия с отвращением и горечью, зато теперь среди завсегдатаев кафе мог разыгрывать Ловласа и за чашей пунша произносить непристойности, как все. <...> Ту женщину я возненавидел. Она приходила, я принимал ее. Она расточала улыбки, противные, как мерзкие гримасы» [5, р. 500-501].

В главах, посвященных Марии, мотив безумия звучит лишь дважды как «безумие любви» -«нежное упоение сердца», «блаженство», «гармония души» [5, р. 486]. История о связи с безымянной женщиной, безнадежная любовь к Марии вновь возвращают рассказчика к состоянию душевного хаоса и сомнений.

Заметим, что в основу композиции «Мемуаров безумца» положен принцип симметрии. Главы о любви (X-XVI) представляют собою композиционный центр, его обрамляют главы, посвященные темам памяти, искусства, в них звучат мотивы безумия, сомнения. Они возникают в первой части с ироничной интонацией, а во второй части, там, где речь идет о безумном состоянии мира и ничтожестве человека, горечь достигает предела, интонация становится трагической.

В заключительной главе возникает символический образ церковных колоколов. В нем Флобер соединяет основные темы и мотивы всей повести, но звучат они в новом ключе: в мире, подобном «гигантскому безумцу», есть гармония, существуют искусство и творчество, возможные вопреки сомнениям, неудачам и доводам рассудка. Колокола, чей звон отмечает каждый этап человеческой жизни, лгут, как поэт, не нашедший точного слова. И так же, как поэт, они «безумны». Поэт - существо, ни к чему полезному не склонное [5, р. 474]. «Бедная медь», подобно ему, заблудилась между небом и землей вместо того, чтобы «служить в полях сражений или стать конской подковой», но голос колоколов, как и голос поэта, окружает мир «сетью гармоний» [5, р. 515].

Этот заключительный фрагмент повести выполнен ритмизованной прозой и отличается особой музыкальностью. Достоинства стиля зрелых произведений Флобера неоспоримы, его называют Бетховеном французской прозы [10, р. 119] «Те, кто читает Флобера вслух, - пишет Луи Бертран, - знают, какое это интеллектуальное наслаждение, какое физическое удовольствие порождает блестящая и тонкая оркестровка периодов. Этот несравненный музыкант в прозе не только привлекает мощью, но и владеет пленительными ламартиновскими полутонами, легкими и выразительными. Фразы чаруют как изысканные стихи или музыкальные аккорды, что отдаются долгими отзвуками» [11, р. 134].

Забота о композиции и стиле видна и в ранних сочинениях писателя. Стиль «Мемуаров безумца» на первый взгляд может показаться неровным, а композиция несовершенной, однако Флобер ставит перед собой задачу создать текст, принадлежащий перу поэта, безумца, а «импульсивность» свидетельствует об успешном решении этой задачи. «Ты скажешь, быть может, что экспрессия чрезмерна и картина беспричинно мрачна. Вспомни - писал это безумец», - обращается Флобер в посвящении к Ле Пуатвену [5, р. 466]. Однако в первой главе, говоря о намерении рассказать историю своей внутренней жизни, Флобер иронически оценивает выбранную им повествовательную технику: это «рыдания, выплеснувшиеся из сердца и жидким тестом расплывшиеся в пышных фразах», пропитанные слезами «романтические метафоры» [5, р. 467-468]. Здесь же он предупреждает читателя: «Я так усвоил привычку к насмешке и скепсису, что здесь, от начала и до конца, вы найдете неизменное шутовство, а весельчаки, любящие позабавиться, смогут в итоге посмеяться и над автором, и над собой» [5, р. 468]. Так образ поэта-безумца оказывается «маской», способом взглянуть на себя со стороны. «Шестнадцатилетний писатель сочиняет свои «Мемуары» - произведение романтическое в высшей степени, но именно с этого момента и впредь он упорно нападает на ценности и иллюзии романтизма», - заметила Шошана Фелман [12, р. 17].

«Страсть не создает стихов, и чем больше вкладываешь в них свою личность, тем ты слабей как художник», - скажет Флобер в 1852 году [1, 199]. В то время он называл себя не поэтом, но художником. В первом «Воспитании чувств» он расскажет о той метаморфозе, что произошла с ним к 1845 году: поэт стал художником, способным «изображать всеобщее в мире и природе» [5, р. 1040].

«Начиная книгу, - пишет Жанна Бем, - Флобер колебался между двумя формами повествования и двумя позициями автора - субъективной и объективной», он хотел «заключить в слова личность шестнадцатилетнего юноши и одновременно выразить универсальный человеческий опыт [13, р. 128]. «Бовари» станет решением этой сложной проблемы, но когда, почему и как он освободился от «излияний чувств», перестал говорить о себе, обратился к безличной манере письма? - задает вопрос Жанна Бем.

- Загадочная трансформация протекала тайно и неуклонно» [13, р. 128].

В «Мемуарах безумца» обнаруживается начало этой трансформации. В книге отражен один из важных этапов творческой эволюции писателя: впервые он задумывается о позиции автора в тексте, впервые обращается к проблеме «автор и текст». Потому «Мемуары безумца» -это исповедь поэта, история его внутренней жизни и одновременно мастерская писателя, становящегося художником.

Список литературы

1. Флобер Г. О литературе, искусстве, писательском труде. М.: Худож. лит, 1984 Т. 1. 519 с.

2. Brnneau Jean. Les Debuts litteraires de Gustave Flaubert 1831-1845. Paris: Armand Colin, 1962. 635 р.

iНе можете найти то, что вам нужно? Попробуйте сервис подбора литературы.

3. Ginsburg Michal Peled. Flaubert writing. A Study in Narrative. Stanford, California: Stanford University Press, 1986. 207 p.

4. Unwin Timothy. Introduction // Gustave Flaubert. Memoires d’un fou. Memoirs of a madman: Parallel translation. Liverpool: Critical Editions of French Texts, 2001. P. VII - XXVII.

5. Flaubert Gustave. ffiuvres completes. T. I. ffiuvres de jeunesse. Paris: Gallimard, 2001. 1667 p.

6. Кемпер Д. Гете и проблема индивидуальности в культуре эпохи модерна. М.: Языки славянской культуры, 2009. 384 с.

7. Шлегель Ф. Фрагменты // Эстетика, философия, критика. М.: Искусство, 1983. Т. 1. С. 290 - 316.

8. Пушкин А.С. К морю // Полное собрание сочинений: В 10 Т. М. - Л.: Изд-во АН СССР, 1949. Т. II. С. 195.

9. Фуко М. История безумия в классическую эпоху. СПб: Университетская книга, 1997. 557 с.

10. Copee Francois. Souvenirs d’un Parisien. Paris: Lemerre, 1910. 119 р.

11. Bertrand Louis. Gustave Flaubert. Avec des fragments inedit. Paris : Mercure de France, 1912. 286 p.

12. Felman Shoshana. Thematique et rhetorique ou la folie du texte // La Production du sens chez Flaubert. Paris: Union generale des editions,1975. Р. 29-48.

13. Bem Jeanne. De l'autobiographie a la fiction. Un texte-clef du jeune Flaubert: Novembre, Images du mythe, images du moi // Melanges offerts a Marie Miguet-Ollagnier. Presses Universitaires Franc-Comtoi-ses, 2002. P. 127-136.

FLAUBERT’S «MEMOIRS OF A MADMAN»:

CONFESSION OF A POET AND AN ARTIST’S WORKSHOP

G.I. Modina

The article deals with the peculiarities of the narrative technique of Flaubert’s key autobiographical text, «Memoirs of a Madman». The problem of the making of Flaubert’s creative individuality is considered.

iНе можете найти то, что вам нужно? Попробуйте сервис подбора литературы.

Keywords: Flaubert, poet, madness, doubt, art, artist.