Всё остаётся людям Текст научной статьи по специальности «Искусствоведение»

ОСТАЁТСЯ ЛЮДЯМ

Н.А.Вельмина DOI: 10.24411/1728-516Х-2019-10027

От редакции. Мы продолжаем (начало см. в № 2 (35), 2018 г.) знакомить читателей с краткими новеллами Нины Александровны Вельминой, отобранными нами из её уникальных научно-художественных книг.

Нина Александровна Вельмина,

кандидат технических наук, учёный-мерзлотовед, член Союза писателей СССР и РФ, скульптор (1912-1999 гг.)

Неожиданно днём позвонил Кру-тов - в больнице умер его сотрудник и друг ещё по Ленинграду Дмитрий Сергеевич, или, как его называли, Дээс. Крутов просил сходить с ним на квартиру друга. Когда-то я думала, что Крутов суховат, но как часто теперь он тепло раскрывается. Дээс давно овдовел, детей не было, и ни об одном из его родственников никто никогда не слышал. Болел он всего семь дней. Подвело сердце, на которое он никогда не жаловался. Дээс, как и Крутов, немолод, кандидат, старший научный, всю жизнь ездил, работал точно и аккуратно. Как все, писал отчёты, статьи, кажется, была книга.

Самое главное своё, по словам Крутова, Дээс собирался сделать в ближайшем будущем. Что именно, было неясно, но писание и защита докторской сюда явно не входили. Собирал какой-то материал, много и разнообразно читал. Архив его на работе и дома оказался огромным -шкафы ломились от папок с выко-пировками, заметками, полевыми книжками, дневниками. Был уверен и - ушёл. Это меня потрясло. Значит, бывает поздно, значит, излишний оптимизм не нужен. Время надо считать, обольщаться преступно. Задохнувшись, я пробормотала это.

- Так что, - как-то сухо, даже резковато сказал Крутов, быстро взглянув на меня своими расширившимися монголистыми глазами, -страдать, да? Мучиться сейчас, что всё пойдёт прахом после нас?

И сказал чуть позже:

- Надо разобрать его дневники. Дээс считал, что в них его душа. И говорил: «Без души научной книги не напишешь. Я из своих дневников выну забытую душу и вложу в то, что лежит в этих пыльных моих архивах». Дневники он вёл всю жизнь. Не вложил. Не успел. Кажется, собирался на их основе написать хронику

наших дней, нечто вроде «Истории моего современника» Короленко: о друзьях, эпохе, науке, о себе. Может, это и было его главным?

Мы остановились на пороге одной из двух комнат. Дээс жил в академическом деревянном, только что построенном доме один. Убирать приходила молодая эстонка. Была пустая тишина, без ожидания. На шкафах терпеливо стояли маленькие хрустальные лебеди, необычные квадратные вазы.

- Дээс любил мелкий хрусталь, -сказал Крутов, - смотрел на него, встав на стул. Всматривался в острые переливы света, цвета, в чистоту глубины, в замкнутость рисунка.

Очень много книг. Всегда трудно пройти мимо книг, а сейчас мне смотреть ничего не хотелось. Всё было такое незащищённое, оставленное, такое беззащитно-ничейное, сиротское, что казалось кащунственным приглядываться, будто бередить чью-то живую боль.

Архивы лежали пачками в углах комнат, под столами, в коридорчике у кухни, в самой кухоньке - крошечной. Кому всё это осталось?

- Жаль дневники и архивы, - сказала я, - вероятно, много интересного, ведь вся человеческая жизнь.

- Да, - тихо ответил Крутов, - но это огромная работа, а у каждого из нас своё неразобранное тоже лежит и мучает. А годы скачут в бездну гигантскими прыжками.

- Наверно, не нужно нам набирать такие архивы, которые не побороть самим при жизни. Мы рвём свои черновики и варианты, хранить их негде, но этого, очевидно, мало. Никто после нас ничего с нашим золотом не сделает, а в чужих руках оно превратится в прах.

- А мысли, мысли-то растут, размножаются, как всё живое, -усмехнулся Крутов, - что с ними

поделаешь? Если родятся дети, их ведь не выбрасывают? Вот это - наши дети, их накапливается больше, чем мы можем поднять на ноги. Вы это поймёте позже. А мы, получается, допускаем, что их выбрасывают на улицу. Как много у нас таких беспризорных, погибающих и погибших!

По одной из архивных связок протянулась брошенная Дээсом домашняя вишнёвая куртка бархатистого сукна. Какая-то щемящая запечатлённая отчётливость человеческого движения была в складках.

Я подняла с пола у шкафа два небольших обрывка бумаги. Один - чернилами:

« Уста различны, чувства те же -

Учёного и яркого поэта.

Невидимые бури тьмы и света

На равных треплют их мятежных...»

- Дээс писал стихи? - Я посмотрела на Крутова. Он молчал. Сказал медленно:

- Я не знал. Не думаю. Может, выписки?

Не раз приходило мне в голову: как в музыке подъём ввысь и нарастание эмоций, последний взлёт чувств требует иногда человеческого голоса, так и к вершине лирического настроения писателя может тяготеть стих. А что требует душа учёного на верхней грани его умственного и духовного напряжения? Молчания или тоже вот этого?..

Мы постояли, чувствуя себя беспомощными и даже лишними. Что можно именно сейчас тут делать?

Я выдернула всё же несколько книг с верхних и нижних полок. Кроме геологии, ботаники, биологии, философии была астрофизика, история религий, искусство древних, Ренан, архитектура Италии, Рокуэлл Кент, Брехт, Плутарх, Никитин, Есенин. Поля многих книг были покрыты мелкими строчками - заметки, возражения, развитие мысли, аналогии, сравнения. Не просто читал Дээс свои книги. Человек ушёл - мир его пока существовал.

- И никого у него нет, - сказала я.

- А... - Крутов махнул рукой. - Если бы и были... Дети моих друзей в Ленинграде, мужа и жены, умерших

почти одновременно, все рукописи и письма своих родителей, не глядя, сразу выбросили. Им было нужно, как они выразились, жизненное пространство.

Да, это трагедия одинокого творческого человека, не имеющего духовных наследников. До конца надеется, что успеет, но и на одну десятую не остаётся времени по сравнению с тем, что было, когда он начинал жизнь и когда мыслей и планов было гораздо меньше.

Ещё есть и трагедия вещей, особенно книг, когда-то бережёных, доставлявших радость и волнение, ставших ненужными. В этом какая-то тонкая боль. Кончилась жизнь человека и эта жизнь вещей. Пристроится хрусталь или ковёр, что-то разберут друзья и родные, если есть, что-то сдадут на продажу, а многое просто выбросят. Если топятся печи - книги сожгут, если нет - они долго будут мёрзнуть где-то на помойке, и снег будет забивать их трепещущие раненые страницы.

Есть хорошая тёплая привязанность к вещам, в которых чудится отсвет прошлого: юности, дум, памятных событий, радости, боли. Старую мебель выбрасывают, рубят топором, и, кажется, что-то доброе в человеке с этим уходит. Можно ли сжечь «дорогой многоуважаемый шкаф»? Я примерно об этом.

Сколько в этих книгах осталось мыслей Дээса, не перенесённых даже в записные книжки! Добавочный фонд его богатства. Полистать бы библиотеку, пройтись по грядкам этого огорода - можно было бы собрать небывалый урожай.

- Уйдём отсюда, - попросила я Крутова с такой тоской, что он сразу засуетился. Мы быстро вышли. Шли по зимнему вечернему Якутску. Крутов вздыхал, часто останавливался. Говорил трудно, раздельно.

- Всю жизнь человек создаёт себя, лепит, как скульптор, главное произведение своей жизни. Как мастер-стеклодув, изощряется в мере сочетания целесообразности и внутреннего. что ли, изящества хрупкого сосуда. Учёный пытается создать нечто своё, соответствующее времени. И понимает, что сделал, что не доделал, и всё равно не успевает.

Научное наследие Дээса Крутов пытался разбирать вместе с созданной для этого комиссией. Толковали: это трудно и бесполезно, хранить негде, а времени сейчас отнимет у всех много. Решили разделить: дневники и письма взял себе Крутов, служебное - на склад. А на складе сказали: получают новое оборудование, надо перебирать и ремонтировать старое. Итак, места нет, времени ни у кого нет. Все понимали горькую долю наследия Дээса.

В ресторане «Северный» над окнами на голубоватых льдинах сидят длинные белые медведи. Вполнеба брызжет во все стороны жёлтое северное сияние. В ресторан зашли втроём - с Крутовым и Ефремовым. Было грустно. Говорили о Дээсе, о судьбе его архива, и дневников особенно.

Участь наследия не только учёных, но и творческих людей вообще тяжела. Ефремову эта боль близка: на кону стоял вопрос о будущем всего того, что осталось от матери-художницы и отца-скульптора...

Я рассказала недавнее: в большой скульптурной мастерской в одном из переулков старой Москвы умирала скульптор, не широко, но довольно известная, автор одного из памятников большому русскому писателю. При ней был только маленький взрывчато-сердитый пёс чарльз-кинг с выкаченными глазами, без хвоста - Маврик.

Днём, когда кто-то её навещал, она вставала, тихо двигалась - маленькая, тон-колицая, страшно худая, с растрёпанными короткими седыми волосами, в свободном балахоне, не очень чистом - ванной и горячей воды в мастерской не было, а в её однокомнатной квартире где-то на окраине жил сын. Жил неустроенной жизнью, со сменой жён, делами, командировками.

Две комнаты мастерской были забиты скульптурами, станками, ящиками с глиной. Из длинных лежачих окон, где-то под потолком, лился неверный, затворнический свет. Продукты покупала шумная женщина, в замусоленной телогрейке поверх цветастого платья, в тапочках. За каждый принос брала дорого и всё равно упрекала. Каждую ночь, а то и дважды приезжала «скорая». Наружная дверь поэтому не запиралась.

Я жила близко, стала приходить чаще, кое-что покупать, иногда готовила. Ела она мало, сердце почти не работало. Иногда звонил сын, спрашивал - как там? Прийти без моей просьбы никогда не обещал. Зная, что он на подходе, я уходила к себе, однако беспокоилась, звонила. В трубке долго слышались тяжёлые хрипы, потом тихое: «Да-а...»

- Как вы там? - Плохо. - Кто с вами - Маврик.

Сын посидел десять минут и ушёл. Я бежала, вызывала «скорую». В последний день он ушёл со знакомыми обедать в ресторан. Ночью она скончалась. В выставочном зале Союза художников стоял обитый красным гроб. Вокруг - ещё не закрылась выставка молодых художников - шла живая жизнь картин, в прозрачных шкафах, задрав железные хвостики, резвились ершистые железные кабанчики, в углах смущённо ютились юные девочки из дерева. Скульптор была ветераном войны, всю её прошла медсестрой. Около гроба сидел сын, не переставая плакал. Я не могла на него смотреть.

Наступила очередь разобраться в том, что осталось от жизни скульптора. Мастерскую надо освобождать для живого работающего человека - её уже кто-то оформил на себя. А куда деть всё то, что скопилось за десятки лет творческого труда? В мастерской всё лепилось впритык: портреты Махатмы Ганди, Тагора, Рериха, известного искусствоведа - в дереве, всё не раз бывавшее на выставках. Стоящие, сидящие фигуры - мрамор, дерево, гипс. Люди, характеры.

На широких стеллажах подвала под мастерской тоже вплотную друг к другу терпеливо, тесно, лицами в затылок, в ухо стояли, лежали головы, бюсты, хмурые солдатские, нежные детские лица, варианты памятника писателю. Бесконечное белогипсовое разночеловечье.

В музеи устроить не удалось. Приходила бывшая ученица, ходила куда-то, звонила в школы, даже в столовые - упрашивала, лишь бы взяли. В столовые!..

Содержимое подвала, очевидно, выбросили.

И такова судьба многих. Куда поместить громоздкое наследие скульпторов? Живописцам проще, но та же боль потерянной, будто стёртой, смытой жизни. Я знала художника, не знаменитого, но хорошего. От него осталось тысячи полторы полотен. Вдова пригласила художественные комиссии из музеев. Всё, что они захотели и отобрали, - пять картин - она им подарила, шесть картин купили, кое-что раздала родным и знакомым. Остальные лежат в её спальне, сложенные друг на друга, в полтора метра высотой, прикрытие ковром. Портятся.

Всё остаётся людям. А людям, получается, не нужно. Для крупного художника государство устраивает мемориальный музей, содержит штат сотрудников. Таких мало. Есть домашние музеи - неофициальные. Они нередко ютятся в бывших квартирах, где рядом были мастерские. Обихаживают их вдовы или дети, дальнейшая судьба их темна.

Получается, что рядовые художники, трудившиеся всю жизнь и накопившие громадные запасы овеществлённой творческой энергии, делали почти бесцельное дело? Только очень малое что-то отделилось от них, попало в общечеловеческую копилку, к людям, остальное пропало.

- И какой вывод? - глухо спросил Крутов. Ефремов молчал, он такие разговоры переживал тяжело.

Мне вдруг стало всё безразлично, будто я уже прошла через это, прожила долгую жизнь, оставила бесчисленные папки в своём архиве, тесно составленные на окнах и в мансарде скульптуры, и всё это без меня уже выбросили на помойку. И сказала тихо и равнодушно:

- А что сделаешь?