УДК 821.111
ВРЕМЯ, ВОСПОМИНАНИЕ, МИФ: ЖАНРОВАЯ СПЕЦИФИКА РОМАНА А.РОЙ «БОГ МЕЛОЧЕЙ»
Иван Александрович Авраменко
к.филол.н., доцент кафедры иностранных языков
Национальный исследовательский университет «Высшая школа экономики» 614070, Россия, г. Пермь, ул. Студенческая, д. 38. iavramenko@hse.ru
В статье разрабатывается жанровая модель романа-мифа на примере «Бога мелочей» (1997) Арундати Рой. Обосновывается недостаточность построения модели жанра на основе сопоставления содержания романа с мифологическим материалом: образами, мотивами. Основой должны стать мифомоделирующие принципы и категории, три из которых: время, воспоминание и читатель - и анализирует автор статьи. Несовпадение времени истории и дискурса (Ж.Женетт) выстраивает образы персонажей и отношения между ними как мифологические. Игра про- и ретроспекций, взятая в аспекте второго жанрообразующе-го принципа, позволяет определить роман как ритуал воспоминания (М.Элиаде). Как следствие, читатель занимает положение, сходное с участником мифологического ритуала и изоморфное персонажам романа.
Ключевые слова: индийский постколониальный роман, Арундати Рой, роман-миф, время, воспоминание, история, дискурс, изоморфизм.
Роман «Бог мелочей», написанный на английском языке индийской писательницей Арундати Рой (род. в 1961 г.), получил Букеровскую премию за 1997 г. и стал событием мирового масштаба. Критики сразу же заговорили о Рой как о представительнице постколониального англоязычного индийского романа. Среди ее ближайших литературных предшественников называют, прежде всего, Салмана Рушди. Сопоставление с Рушди см. в [Globalizing Dissent 2009: 3-24], с Рушди и Анитой Десаи - в [Gopal 2009: 155-156]. В [Tickell 2007: 46-58] роман Рой сравнивается с «Детьми полуночи», а также помещается в более широкой контекст как индийской, так и европейской традиции.
На настоящий момент «Бог мелочей» - первый и последний роман Арундати Рой. Она отдает свои силы политической, в частности, активистской деятельности и журналистике [см. об этом Globalizing Dissent
© Авраменко И.А., 2014
2009: 93-192]. Несмотря на это, число рецензий романа превысило сотню, продолжают появляться статьи, некоторые из них составили коллективные монографии, тогда как в России исследование романа едва ли начато. Он был опубликован в журнале «Иностранная литература» за 1999 г., а в 2002 г. вышел отдельным изданием. Из исследовательских работ, появившихся с тех пор на русском языке, удалось отыскать лишь опубликованную в «Вопросах литературы» за 2010 г. статью М.Сухотиной. Автор помещает роман в контекст постколониальной литературы и рассматривает его в аспекте пограничности (в терминологической семье, описывающей близкие явления в зарубежных исследованиях, встречаются также понятия лиминальность, трансгрессия, гибридность). М. Сухотина сосредотачивается «на столкновении между доминирующей (западной, англо-американской) и подавляемой (индийской) культурами» [Сухотина 2010: 371-2].
Большая часть зарубежных исследований ставят творчество Рой в политический или социальный контекст [см. Globalizing Dissent 2009: 3-24, 47-70]). Кроме упомянутых выше проблем гибридности, лими-нальности и т.п., исследователи обращаются к религиозной и кастовой проблематикам, проблемам (пост)колониализма, (са-мо)идентификации, травмы, феминности. Обзор основных подходов к изучению «Бога мелочей» см. в [Tickell 2007: 67-99]. Алекс Тикелл распределяет интерес критиков по таким сферам, как культурный и коммерческий контексты; постколониальный подход; маркетинг, космополитизм и экзотика; марксистская критика; отношения подчинения (the subaltern); феминистские прочтения романа; язык и нарративные структуры; жанр, религия и экокритика.
Общим местом стало утверждение, что Рой опирается на культурное наследие Индии и, в частности, на индийскую мифологию и эпос: «Подобно многим современным индийским писателям, Рой свободно пользуется индийской мифической и эпической повествовательной традицией» [Tickell 2007: 46]. При этом отмечается, что «мифологические схемы (patterns) настолько глубоко укоренены в структуре романа и объединили как много разнородных элементов, что кажется, будто они не просто поддерживают старые мифы, но и порождают новые» [Barat 1999: 71]. Исследователи периодически обращаются к параллелям между романом и не только Махабхаратой, Рамаяной и Риг Ведой, но и христианской мифологией, политическими (в частности, коммунистическими) мифами и мифами современного западного общества в целом, см. [Tickell 2007: 95-97].
Одной из наиболее частотных параллелей является типологическое возведение главных героев романа - дизиготных близнецов Эстаппена
(Эсты) и Рахель - к близнечному мифу. Однако мне не известно ни одного исследования, которое бы последовательно и полно раскрыло отношение системы образов романа к той или иной мифологической системе, несмотря на очевидные освпадения. История «Бога мелочей» - это история о «брате и сестре, вступающих в кровосмесительный брак», находящая отражение, в частности, в древнеиндийском мифе о Яме и его сестре-близнеце Ями. Важнейшую роль выполняет в романе река, которая выступает как «нечеловеческая среда», как дарующая, так и отнимающая жизнь (кузина близнецов Софи-моль погибает во время переправы через реку). Как и родители мифологических близнецов, которых считали «страшными и опасными», Амму, мать Эсты и Рахели, оказывается в положении изгоя. Для близнецов «в роли отца наряду с обычным отцом выступает мифологическое существо или тотем», которым для воспитанных матерью Эсты и Рахели становится Велюта. Эста оказывается виноват в смерти Велюты, тем самым выполняя функцию «посягательства близнецов на жизнь своих родителей» [Мифы народов мира 1980: 174-176]. Более того, при таком подходе кажется странным, что критики не обращаются к заглавному персонажу романа. Бог мелочей заголовка (а также и Бог Утраты в самом тексте романа) - молодой плотник Велюта, неприкасаемый. К специфике его образа обратимся чуть позже.
Даже в тех редких случаях, когда зарубежные критики обращаются к понятию «жанр» в отношении к роману Рой, они ограничиваются указаниями на «интерес писательницы к древним формам эпоса и мифа ... ее использованием дороманных, передающихся устным способом повествований ... «рассказываемых» форм эпоса, мифа и легенды» [Tickell 2007: 95]. Таким образом, мифологичность в романе понимается как обращение к уже готовым формам, системам образов, которые автор по своему желанию, однако, может трансформировать. Насколько можно судить в целом, представление о таком жанре, как роман-миф в англоязычном литературоведении не сформировано.
В отечественной литературоведческой традиции, оперирующей жанровым определением роман-миф, его основным признаком, как и в зарубежных исследованиях, становится обращение писателя к мифологическому материалу. На этом построена пионерская статья Б. Сучкова «Роман-миф», опубликованная как предисловие к «Иосифу и его братьям» Т. Манна. Е.М. Мелетинский в части своего фундаментального труда «Поэтика мифа», посвященной роли мифа в современном романе, рассматривает «Волшебную гору» и «Поминки по Финне-гану» именно в аспекте работы с мифологическим материалом: образами, сюжетами, концепциями, мифологическим сознанием в целом,
взятом как объект исследования писателя. Однако уже на примере произведений Кафки он демонстрирует, как возможно создавать свою собственную мифологическую систему, без заимствований материала известных мифологий.
Присоединюсь к мнению современного белорусского литературоведа Л.В. Ярошенко, которая в своей монографии «Жанр романа-мифа в творчестве А.Платонова» очень верно отмечает: «Наличие в романе аллюзий или прямых отсылок к классической мифологии, а также циклической композиции с повторением переосмысленных архетипиче-ских ситуаций не является достаточным основанием для определения произведения как романа-мифа» [Ярошенко 2004: 12]. Полностью поддерживаю ее первый методологический принцип исследования романа-мифа: «Задача заключается не в том, чтобы проследить, какими мифологическими и фольклорными мотивами пользуется писатель, но в том, чтобы выявить характер актуализации архаических моделирующих принципов в художественной модели мира» [там же: 17].
Таким ведущим моделирующим принципом я считаю временную организацию произведения. Как верно отмечает другая исследовательница, «текстообразующей категорией романа-мифа становится художественно-трансформированное мифологическое время» [Иванова 2002: 55].
Именно особые временные отношения формируют образную систему романа как мифопоэтическую, а не наоборот. Для примера обратимся к образу Велюты. Он, очевидно, является вариантом образа умирающего и воскресающего бога. После того, как раскрывается его любовная связь с прикасаемой Амму, его до смерти избивает отряд полицейских. Об этом мы узнаем задолго до окончания романа. Итак, Велюта - бог (это выражено в тексте романа эксплицитно) и бог умирающий. Почему же воскресающий? Потому что в конце романа герой жив. Глава, в которой описано первое свидание Велюты и Амму, - это последняя глава в романе. А завершается романный дискурс словом на языке малаялам, сказанным Амму Велюте при прощании, и его переводом: «Она обернулась, чтобы еще раз сказать: Наалей. Завтра» [Рой 1999: №8, 98.
«Воскрешение» персонажа после его означенной смерти происходит при помощи чрезвычайно традиционного и распространенного приема - несовпадении хронологии фиктивных событий и порядка их представления в тексте произведения. Несмотря на наличие в отечественной литературоведении пары «фабула-сюжет», я буду оперировать терминологической парой «история - (повествовательный) дискурс», введенной Э. Бенвенистом и использовавшейся Ц. Тодоровым, но в
значении, которое им придал Ж. Женетт: «Я предлагаю использовать следующие термины: история (histoire) — для повествовательного означаемого или содержания (даже тогда, когда, как у Пруста, такое содержание характеризуется слабой драматической или событийной насыщенностью); повествование в собственном смысле (recit) — для означающего, высказывания, дискурса или собственно повествовательного текста» [Женетт 1998: 64].
Однако для Арундати Рой рассказать о произошедших событиях в ином порядке, чем они произошли, - это не просто формальный прием, писательница избегает чисто экспериментальных игр со временем. Все ахронии (Ж. Женетт) в романе содержательно обоснованы. Как отмечает рецензент «Бога мелочей», «удовольствие от романа - в его стиле, но ключ к роману - его структура. Это структура памяти, движущейся назад и вперед, разъединяющей причинные связи, жонглирующей прошлым, настоящим и будущим» [Sharma 1998: 168]. Роман - это процесс воспоминания, постоянно осциллирующего между двумя временными планами: серединой 1960-х гг., когда происходит трагедия с Софи-моль и Велютой, и началом 1990-х, когда уже взрослые Эста и Рахель возвращаются в свой родной поселок Айеменем. С этого момента и начинается романный дискурс: «В такую-то дождливую погоду Рахель вернулась в Айеменем» [Рой 1999: 5]. Таким образом, начало романа - это уже движение назад. Начало романа оказывается ретроспективным, а конец, как мы видели в связи с заглавным персонажем, - проспективным. Как подчеркивает Л.В. Ярошенко, «в романе-мифе ... открытый, разомкнутый в будущее тип художественного времени. <...> Вместе с тем происходит уплотнение времени, при котором прошлое и будущее оказываются расположенными параллельно настоящему» [Ярошенко 2004: 25].
Стоит отметить, что развертывание дискурса от конца к началу является изоморфным привычке близнецов читать задом наперед. В свою очередь, эта привычка эксплицитно ставится повествователем в существенную связь с некоторыми событиями романа: «Мисс Миттен пожаловалась Крошке-кочамме как на грубость Эсты, так и на их чтение задом наперед. Она сказала Крошке-кочамме, что увидела в их глазах лик сатаны. Кил ынатас.
Им пришлось писать: Я не буду читать задом наперед. Я не буду читать задом наперед. И так сто раз. Слева направо, как положено.
Через несколько месяцев, вернувшись к себе в Хобарт, мисс Миттен погибла. Она попала под молоковоз, переходя дорогу около крикетной площадки. Близнецы увидели руку возмездия в том, что молоковоз давал задний ход» [Рой 1999: 38].
Воспоминание, наряду с временем, становится жанрообразующей категорией для романа-мифа. Существенную связь воспоминания с мифом отмечает в своей известной работе «Аспекты мифа» Мирча Элиаде. Миф определяется Элиаде как воспоминание о первоначалах мира, как «возврат к истокам»: «Религиозные обряды, следовательно, суть праздники воспоминания ... Люди приносят животное в жертву, жарят его и едят. Этот ритуал умерщвления является воспоминанием первого кровавого жертвоприношения, то есть «первородного» убийства» [Элиаде 2000: 104-5]. В частности, седьмую главу, посвященную мифам памяти и забвения, Элиаде начинает с примеров из индийской мифологии: «Индийская литература, чтобы описать удел человеческий, использует одинаково охотно как образы пленения, забвения, незнания, сна, так и, наоборот, образы освобождения от зависимости, разрывания пелены (или снятия повязки, закрывающей глаза), воспоминания, пробуждения, памяти, и так далее» [Элиаде 2000: 113].
«Бог мелочей» становится мифологическим ритуалом воспоминания. Построенный на повторениях ситуаций, деталей и образов, слов и фраз роман часто характеризуется критиками как поэтический, и мы вспоминаем, что поэзия (verse) этимологически происходит от понятия возвращения (reverse). Материал воспоминания, однако, не вводится в дискурс эксплицитно (выражениями типа «она вспомнила, что.»). Поэтому я и не прибегаю к третьей составляющей повествования по Ж. Женетту - наррации, самому акту рассказывания.
Переход между прошлым и настоящим в романе - это обычно композиционный монтаж глав (нечетные главы начинаются с повествования о 90-х годах, четные - о 60-х, со значимым исключением в конце текста) и частей глав (иногда новый раздел отделен пустой строкой, иногда нет). Читатель понимает, что это воспоминания, прежде всего благодаря ведущей в романе фокализации через точку зрения Рахель, а также благодаря лексико-семантическим повторам, отражающим ассоциативным связи вспоминающего персонажа. Анализ языковой составляющей текста романа требует отдельного исследования.
Тема воспоминания, памяти связывается с этим персонажем на первых же страницах. Речь идет о том, что близнецы были несхожи внешне, но подобны в другом смысле, и в данном случае очевидно влияние на Рой магического реализма: «В те ранние, смутные годы, когда память только зарождалась, когда жизнь состояла из одних Начал без всяких Концов, когда Все было Навсегда, Я означало для Эс-таппена и Рахели их обоих в единстве, Мы или Нас - в раздельности. Словно они принадлежали к редкой разновидности сиамских близнецов, у которых слиты воедино не тела, а души.
Рахель и сейчас, хотя прошло много лет, помнит, как однажды проснулась ночью, хихикая из-за приснившегося Эсте смешного сна.
Есть у нее и другие воспоминания, на которые она не имеет права.
Она помнит, к примеру (хоть и не была рядом), как Апельсино-во-Лимонный Газировщик обошелся с Эстой в кинотеатре «Абхилаш». Она помнит вкус сандвичей с помидором - сандвичей Эсты, которые он ел в Мадрасском Почтовом по пути в Мадрас» [Рой 1999: 6].
Воспоминание как индивидуальный акт, казалось бы, противоречит мифологическим принципам миропостроения, но не забудем, что, во-первых, сознание Рахель не чисто индивидуальное, а «близнечное», включающее в себя сознание Эсты. Во-вторых, Рахель выступает в роли бога-демиурга: ее воспоминания творят воспринимаемый читателем художественный мир. В-третьих, стоит упомянуть сложную поли-фоничность и богатую интертекстуальность романа (некоторые примеры можно найти в [ИекеП 2007: 46-59], в результате которых дискурс приобретает не индивидуальный, а коллективный характер.
М. Элиаде также рассматривает два основных мифологических принципа возвращения к праосновам: «В первом случае речь идет о полном, мгновенном, головокружительном уничтожении Космоса (или человека как результата некоей временной протяженности), о восстановлении первоначальной ситуации («Хаоса» или, если говорить на уровне антропологии, «семени», «эмбриона»). Совершенно очевидно сходство между структурой этого метода и ритуально-мифологическими сценариями стремительного отхода к «Хаосу», и повторением космогонии.
Во втором случае, при непрерывном возвращении к «истокам» мы сталкиваемся с тщательным и исчерпывающим припоминанием индивидуальных и исторических событий. Конечно, и в этом случае высшая цель — «сжечь» эти воспоминания, так сказать, уничтожить их, переживая и отдаляясь от них. Но речь уже не идет об их немедленном стирании с целью как можно быстрее достичь исходного момента. Напротив, очень важно держать в памяти, не забывать даже самые незначительные детали существования (настоящего или предшествующего), так как только благодаря этим воспоминаниям удается «сжечь» свое прошлое, овладеть им, помешать ему воздействовать на настоящее.
В отличие от первого случая, моделью которого является немедленное уничтожение мира с последующим его воссозданием, здесь самую существенную роль играет память. От Времени нас избавляет воспоминание, анамнез. Самое главное — вспомнить все события,
свидетелями которых мы являлись в продолжение всего времени» [Элиаде 2000: 87-88].
Отметим, что второй принцип («важно держать в памяти, не забывать даже самые незначительные детали существования (настоящего или предшествующего)», «здесь самую существенную роль играет память», «самое главное — вспомнить все события, свидетелями которых мы являлись в продолжение всего времени») прекрасно подходит для характеристики как романа Рой, так и прустовской эпопеи. Данное типологическое сходство не было отмечено, насколько мне известно, критикой, хотя кажется весьма продуктивным для исследования.
Второй принцип - постепенное движение воспоминания через повторение к уничтожению прошлого - находит свое изоморфное воплощение в еще одной лингвистической игре близнецов: «Мигательная перепонка, вдруг вспомнила Рахель. Они с Эстой целый день однажды это твердили. Она, Эста и Софи-моль.
Перепонка ерепонка репонка епонка понка онка нка ка а» [Рой 1999:111].
Работа воспоминания у Рой отличается от второго принципа у Элиаде тем, что само Начало здесь релятивизируется. Начало дискурса, как мы видели, релятивизируется тем, что оно предстает как возвращение. Начало истории подвергается эксплицитной релятивизации в речи повествователя в конце первой главы: «Однако, утверждая, что все началось с приезда Софи-моль в Айеменем, мы принимаем лишь одну из возможных точек зрения.
С таким же успехом можно сказать, что на самом деле все началось тысячи лет назад. Задолго до зарождения марксизма. До того, как англичане захватили Малабарский берег, до прихода голландцев, до появления Васко да Гамы, до завоевания Каликута Заморином. До того, как троих убитых португальцами сирийских епископов в пурпурных мантиях нашли плавающими в море со свернувшимися кольцами на груди морскими змеями и застрявшими в бородах устрицами. Можно сказать, что все началось задолго до того, как христианство приплыло на судне и просочилось в Кералу, как чай из чайного пакетика».
В этой же связи стоит упомянуть и эпиграф к роману: «Никогда больше отдельно взятая повесть не будет рассказана так, словно она -единственная. Джон Берджер». Однако тот факт, что у одной и той же истории может быть несколько начал, что события одной и той же истории можно рассказать в какой угодно последовательности, нисколько не противоречит мифологическому мировосприятию, как оно описано отечественными исследованиями: «В повествовании
мифологического типа цепь событий: смерть - тризна - погребение раскрывается с любой точки и в равной мере любой эпизод подразумевает актуализацию всей цепи» [Мифы народов мира 1980: 58].
Усложненные временные отношения мифологической схемы, когда история может быть развернута с любой точки, еще более релятивизи-руются в романе благодаря присутствию читателя. Один из многочисленных примеров: уже на четвертой странице описываются похороны кузины близнецов Софи-моль, которая погибла в результате несчастного случая при переправе через реку (план 1960-х гг.). Почти через двести страниц читаем следующее: «Это было примерно через неделю после приезда Софи-моль. И примерно за неделю до ее смерти» .[Roy 1998: 217] В данный момент читатель находится в положении, когда он уже являлся свидетелем события, которому еще только предстоит произойти. Будущее уже случилось. Событие уже произошло по линии дискурса, но еще только произойдет по линии истории. Напомню, что в примере про сны и сандвичи было наоборот: событие уже произошло по линии истории, но еще произойдет по линии дискурса. Читатель уже знает о событиях, хотя они еще только произойдут. Подчеркну, что в обоих случаях осведомленность читателя - это со-знание, которым он обладает благодаря воспоминаниям персонажа.
Во-вторых, читатель в «Боге мелочей» подобен субъекту в мифологической системе, который является не просто слушателем или зрителем, воспринимающим мифологическое содержание, а участником ритуала. Сама по себе мифологическая история не имеет интриги: носителю мифологического сознания развязка известна заранее. Эта идея тематизируется в романе, в часто цитируемом критиками метанарра-тивном отступлении: «Тем и замечательны Великие Истории, что ты их уже слышал и хочешь услышать опять. Что ты можешь войти в них где угодно и расположиться с удобствами. Что они не морочат тебя и не щекочут тебе нервы. Что они не удивляют тебя непредвиденными поворотами. Что они привычны тебе, как дом, в котором ты живешь. Как запах кожи любимого человека. Ты знаешь, чем все кончится, и все же слушаешь так, словно не знаешь. Подобно тому, как, зная, что когда-нибудь умрешь, ты живешь так, словно не знаешь. В Великих Историях тебе заранее известно, кто будет жить, кто умрет, кто обретет любовь, а кто нет. И все же ты хочешь услышать опять. В этом-то и кроется их тайна и волшебство» [Рой 1999: №8, 48]. В результате ахронного построения дискурса «Бога мелочей» мы уже с самого начала знаем, что Софи-моль погибнет, а Велюта будет убит. И смысл чтения романа Рой не в детективной реконструкции событий (как они
единожды произошли в истории), а в проживании этих событий как повторяющихся (через посредство повторов в дискурсе).
С другой стороны, в начале романа все лейтмотивы, относящиеся к более ранним событиям в аспекте истории (например, упоминания «Газировщика» или «Мадрасского Почтового»), не могут быть понятны читателю до конца. Они, таким образом, ставят его в положение, изоморфное положению персонажей, в положение припоминания, тем самым превращая его в участника событий, участника «ритуала воспоминания».
В качестве заключения, хочется отметить, что релятивизация ми-фопоэтических категорий и принципов: циклического начала/конца, индивидуального/коллективного сознания, настоящего/ прошедшего/ будущего, продуцента/реципиента - делает очень соблазнительным такое жанровое обозначение для «Бога мелочей», как постмодернистский роман-миф, который очень хотелось бы сопоставить с модернистским романом-мифом Джойса и реалистическим романом-мифом Т. Манна.
Список литературы
Женетт Ж. Повествовательный дискурс // он же. Фигуры. М.: Изд-во имени Сабашниковых, 1998. Т. 2. С. 59-280.
Иванова Ю.А. Категория мифологического времени в современном романе-мифе (на примере романа Джеймса Джойса «Улисс»). Дис. ... канд. филол. наук: 10.02.04. СПб, 2002. 188 с.
Мелетинский Е. М. Поэтика мифа. М.: Наука, 1976. 408 с.
Мифы народов мира: Энциклопедия. Гл. ред. С.А. Токарев. М.: Советская энциклопедия, 1980. В 2 тт. 672 с. + 719 с.
Рой А. Бог мелочей // Иностранная литература, №№ 7-8, 1999.
Сухотина М. Продается местный колорит, или Комплекс вины в «Боге мелочей» Арундати Рой // Вопросы литературы, № 2, 2010. С. 367-386.
Элиаде М. Аспекты мифа. М.: Академический проект, 2000. 222 с.
Ярошенко Л.В. Жанр романа-мифа в творчестве А.Платонова: Монография. Гродно: ГрГУ, 2004. 137 с.
Barat U. Arundhati Roy's The God of Small Things: Great Stories and Small Ones // Explorations: Arundhati Roy's The God of Small Things / Edited by Indira Bhatt and Indira Nityanadam. New Delhi: Creative, 1999. P. 69-82.
Globalizing Dissent: Essays on Arundhati Roy / Edited by Ranjan Ghosh & Antonia Navarro-Tejero. Routledge, 2009. 214 p.
Gopal P. The Indian English Novel: Nation, History, and Narration. Oxford University Press, 2009. 209 p.
Roy A. The God of Small Things. Flamingo, 1998. 354 p. Tickell A. Arundhati Roy's The God of Small Things. Routledge, 2007. 183 p.
Sharma A. Truths of Memory and Transgression: God of Small Things // India International Centre Quarterly, Vol. 25, No. 1 (Spring 1998), pp. 168-171.
TIME, RECOLLECTION, MYTH: TOWARDS THE GENRE DEFINITION OF ARUNDHATI ROY'S THE GOD OF SMALL THINGS
Ivan A. Avramenko
Candidate of Philology, Associate Professor, Department of Foreign Languages National Research University Higher School of Economics 614070, Russia, Perm, Studencheskaya str., 38. iavramenko@hse.ru
The article suggests a genre model for novel-myth which can be discerned in «The God of Small Things» by Arundhati Roy. The author argues against devising the model solely on the basis of parallels between the content of the novel and mythological images and motifs. Instead such my-thomodeling categories as time, recollection and reader are investigated. It is demonstrated how the discrepancy between the time of story and discourse (G. Genette) defines the mythical nature of characters and their relations. The interplay of pro- and retrospections resulting from the second of these categories allows to define the novel as the ritual of recollection (M. Eliade). As a result, the reader in the novel becomes the participant of this ritual and is isomorphic in this role to the characters.
Key words: Indian postcolonial novel, Arundhati Roy, novel-myth, time, recollection, story, discourse, isomorphism.