Научная статья на тему 'УГРОЗА В СОЗНАНИИ ЧЕХОВСКОГО ГЕРОЯ (на материале произведений 1880–1887 гг.)'

УГРОЗА В СОЗНАНИИ ЧЕХОВСКОГО ГЕРОЯ (на материале произведений 1880–1887 гг.) Текст научной статьи по специальности «Литература. Литературоведение. Устное народное творчество»

38
12
Поделиться
Ключевые слова
А.П. Чехов / угроза / опасность / страх / сознание / нарратив

Аннотация научной статьи по литературе, литературоведению и устному народному творчеству, автор научной работы — Агратин Андрей Евгеньевич

Статья посвящена проблеме изображения угрозы в произведениях А.П. Чехова 1880–1887 гг. Новизна авторского подхода состоит в том, что предмет настоящего исследования не эмоциональное состояние персонажа (о мотиве страха в творчестве писателя немало интересных наблюдений в литературоведческих работах), а сама угроза, рассматриваемая как продукт имагинативной деятельности героя. В ходе анализа текстов Чехова делаются следующие выводы. Угроза в художественном мире писателя утрачивает статус реальной возможности, порождается сознанием персонажа. Он идентифицирует угрозу в зависимости от типологической принадлежности своего сознания (наивно-мистическое, обывательское, социальное и др.). «Вымышленные» истории о столкновении с врагом или наступлении катастрофы отвлекают героя от угроз экзистенциального порядка. Только они являются действительными в чеховском универсуме – эта идея подробно раскрывается в прозе Чехова 1888–1900 гг.

The Threat in the Conscience of Chekhov’s Character (on the Material of the Works of 1880–1887)

The article is devoted to the problem of depicting a threat in the works by Anton Chekhov in the years of 1880–1887. The novelty of the author’s approach is that the subject of this study is not the emotional state of the character (literary studies contain a lot of interesting ideas about the motif of fear in the writer’s works), but the threat itself viewed as a product of the character’s imagination. The analysis of Chekhov’s texts brings the author to the following conclusions. In the writer’s fictional world the threat loses its status of a real possibility, it is generated by the character’s consciousness. He identifies the threat, depending on the typological affiliation of his consciousness (naive-mystical, philistine, social, etc.). “Fictional” stories about a collision with the enemy or the coming catastrophe distract the character from existential threats. They are valid only in Chekhov’s universe – this idea is revealed in detail in Chekhov’s prose from1888 to 1900.

Текст научной работы на тему «УГРОЗА В СОЗНАНИИ ЧЕХОВСКОГО ГЕРОЯ (на материале произведений 1880–1887 гг.)»

--rfi^f^SS^--

РУССКАЯ ЛИТЕРАТУРА Russian Literature

А.Е. Агратин (Москва)

УГРОЗА В СОЗНАНИИ ЧЕХОВСКОГО ГЕРОЯ

(на материале произведений 1880-1887 гг.)

Исследование выполнено при финансовой поддержке

Российского научного фонда (проект № 17-78-30029).

Аннотация. Статья посвящена проблеме изображения угрозы в произведениях А.П. Чехова 1880-1887 гг. Новизна авторского подхода состоит в том, что предмет настоящего исследования не эмоциональное состояние персонажа (о мотиве страха в творчестве писателя немало интересных наблюдений в литературоведческих работах), а сама угроза, рассматриваемая как продукт имагинативной деятельности героя. В ходе анализа текстов Чехова делаются следующие выводы. Угроза в художественном мире писателя утрачивает статус реальной возможности, порождается сознанием персонажа. Он идентифицирует угрозу в зависимости от типологической принадлежности своего сознания (наивно-мистическое, обывательское, социальное и др.). «Вымышленные» истории о столкновении с врагом или наступлении катастрофы отвлекают героя от угроз экзистенциального порядка. Только они являются действительными в чеховском универсуме - эта идея подробно раскрывается в прозе Чехова 1888-1900 гг.

Ключевые слова. А.П. Чехов; угроза; опасность; страх; сознание; нарратив.

A.E. Agratin (Moscow)

The Threat in the Conscience of Chekhov's Character (on the Material of the Works of 1880-1887)

Abstract. The article is devoted to the problem of depicting a threat in the works by Anton Chekhov in the years of 1880-1887. The novelty of the author's approach is that the subject of this study is not the emotional state of the character (literary studies contain a lot of interesting ideas about the motif of fear in the writer's works), but the threat itself viewed as a product of the character's imagination. The analysis of Chekhov's texts brings the author to the following conclusions. In the writer's fictional world the threat loses its status of a real possibility, it is generated by the character's consciousness. He identifies the threat, depending on the typological affiliation of his consciousness (naive-mystical, philistine, social, etc.). "Fictional" stories about a collision with the enemy or the coming catastrophe distract the character from existential threats. They are valid only in Chekhov's universe - this idea is revealed in detail in Chekhov's prose from1888 to 1900.

Новый филологический вестник. 2018. №1(44). --

Key words: Chekhov; threat, danger; fear; consciousness; narrative.

Слово «угроза» имеет два основных значения: 1. обещание причинить какое-либо зло, неприятность («Я не поверил его угрозам»), 2. возможность какого-либо бедствия, опасность («угроза наводнения», «социокультурная угроза»). Угроза как потенциальное нарушение должного порядка или благоприятного положения дел нередко становится предметом изображения в литературном тексте и обеспечивает развитие сюжета (поступки персонажей обусловлены наличием некой опасности). При этом угроза должна быть постулирована автором как реальная, т.е. способная при определенных условиях актуализироваться в форме крайне нежелательного (или даже катастрофического) события. В прозе А.П. Чехова объективность угрозы проблематизирована: зачастую она оказывается результатом имагинативной деятельности героя. В настоящей статье речь пойдет о произведениях 1880-1887 гг., в которых можно найти большое количество примеров, иллюстрирующих выдвинутый нами тезис.

Феномен угрозы в художественном мире Чехова почти не изучен. Конечно, следует принять во внимание работы, посвященные мотиву страха в чеховской прозе [Долженков 1995, 66-70], [Петракова 2010, 79-81], [Терехова 2011, 32-40], [Зайцева 2009, 856-861]. Однако исследователи сосредотачиваются на зрелом творчестве писателя (мы придерживаемся периодизации, предложенной А.П. Чудаковым: по мнению ученого, 1888 г. является переломным в развитии повествовательной манеры Чехова [Чудаков 1970, 61]), где эмоциональное состояние героя все же имеет реальные причины (приближение смерти в «Скучной истории»), хотя и не всегда объяснимые («Страх»). Нас же интересуют именно те ситуации, когда опасность, констатированная персонажем, в той или иной степени мнима.

В юмореске с весьма красноречивым названием «Угроза» у барина украли лошадь. Он помещает объявление в газете: «Если лошадь не будет мне возвращена, то необходимость заставит меня прибегнуть к тем крайним мерам, к которым когда-то в подобном же случае прибег мой отец» [Чехов 1974-1982, III, 428]. Вор пугается и выполняет требования пострадавшего. Однако впоследствии тот признается, что его отец не принимал никаких «мер», а наоборот, примирился со сложившимися обстоятельствами: «Когда на постоялом дворе у него украли лошадь, он надел седло себе на спину и вернулся домой пешком. Клянусь, я сделал бы то же самое, если бы вор не был так добр и обязателен!» [Чехов 1974-1982, III, 428]. Угроза приобретает ясные очертания лишь благодаря воображению похитителя. Вероятно, на его «творческие» способности и рассчитывал потерпевший, применяя свою коммуникативную «ловушку».

Склонность человеческой психики домысливать угрозу рассматривается писателем более подробно - с учетом различных типов сознания.

Так, наивно-мистическое сознание порождает целый ряд угроз, которые не имеют ни малейшей связи с действительностью.

В рассказе «Страшная ночь» Панихидин делится со слушателями та-

инственной историей. Вернувшись после спиритического сеанса, он обнаруживает у себя дома гроб. Герой в ужасе мчится к другу, однако узнает, что такой же гроб появился и в комнате Упокоева. Тем не менее, присутствие потусторонних сил не подтверждается. Гробы отправил приятелям Челюстин, испытывая финансовые трудности и опасаясь за сохранность своего имущества.

Состояние героя после общения с духами описано и в произведении «Нервы». Ваксин боится встречи с призраками и, беспокойно ворочаясь в постели, дает волю фантазии: «В воображении его промелькнул перевернувшийся в гробу труп, заходили образы умершей тещи, одного повесившегося товарища, девушки-утопленницы...» [Чехов 1974-1982, IV, 12]. Вызов гувернантки (персонаж ожидал увидеть Осипа и не предполагал, что появится она) оборачивается совсем не таинственным курьезом. Розалия Карловна уверена, что хозяин разбудил ее с хорошо известной целью - тот долго убеждает немку в обратном, однако портит и без того плохое впечатление о себе, придя в ее комнату из-за неутихающего страха, и засыпает в конце концов на сундуке рядом с кроватью гувернантки, где Ваксина находит вернувшаяся домой супруга.

В «Ночи на кладбище» герой-рассказчик, напившись, случайно забредает на кладбище. Он испытывает ужас, очевидно, навеянный «Депре, Бауэром и Арабажи» [Чехов 1974-1982, IV, 294], затем слышит чьи-то шаги и представляет себе страшную картину в готическом духе: «Мне казалось, что если я открою глаза и рискну взглянуть на тьму, то увижу бледно-желтое, костлявое лицо, полусгнивший саван...» [Чехов 1974-1982, IV, 295]. Персонаж теряет сознание, почувствовав у себя на плече «холодную, костлявую руку» [Чехов 1974-1982, IV, 296]. Но в финале выясняется, что он был напуган «чьим-то псом» [Чехов 1974-1982, IV, 296], случайно появившимся рядом.

Угроза божественного наказания в рассказах Чехова также носит наивно-мистический характер. Во «Встрече» Кузьма, укравший деньги у Ефрема, испытывает страх перед неизбежной небесной карой: «Кузьма поглядел на образ, на небо, на деревья, как бы ища бога, и выражение ужаса перекосило его лицо» [Чехов 1974-1982, VI, 127]. В конце рассказа герой, узнав от Ефрема о действиях, которые необходимо выполнить, чтобы нейтрализовать угрозу - «.. .нужно покаяться попу, наложить на себя епити-мию, потом собрать и выслать в Малиновцы украденные и пропитые деньги...» [Чехов 1974-1982, VI, 129] - успокаивается и снова идет в кабак. Сюжет наказания и раскаяния разворачивается в фантазиях персонажа: ничто не помешало Кузьме вернуться к прежней модели поведения.

Представление о грехе как угрозе иронично переосмысляется Чеховым в рассказе «Без заглавия». Монах под влиянием упреков горожанина решает уйти из монастыря проповедовать людям христианские истины. Вернувшись в обитель после длительного пребывания на воле, старик рассказывает братьям о всех ужасах, повстречавшихся ему: вине, сквернословии, блуде. Однако угроза грехопадения, очевидная в контексте рели-

гиозной картины мира, но бессмысленная за ее пределами, меняет свою функцию на противоположную - не отпугивает слушателей, а наоборот, привлекает: «Когда он на другое утро вышел из кельи, в монастыре не оставалось ни одного монаха. Все они бежали в город» [Чехов 1974-1982, VI, 458].

Рассмотренные угрозы объединены в первую очередь их принадлежностью к сфере сверхъестественного. Не углубляясь в дискуссию об отношении Чехова к религии (см., например, у И.Н. Сухих [Сухих 1987, 171-172]), следует констатировать, что угроза, не имеющая ни одного эмпирического подтверждения, расценивается автором как иллюзия - будь то привидение, разгуливающее по кладбищу, или некая высшая сила.

Излюбленным предметом наблюдений Чехова является обывательское сознание. Его специфическая черта - невежество и упрямство, приводящие к ложной трактовке различных явлений. Если наивно-мистические представления героя обусловлены его впечатлительностью, определенным мировоззрением или чрезмерной увлеченностью развлекательной литературой, то ошибки мещанина - недалекостью, настойчивым стремлением объяснить непонятное с помощью готовых когнитивных образцов (суеверий, стереотипов и т.д.). Заметим, что познавательная инертность, по наблюдению В.Б. Катаева, - одно из наиболее характерных свойств чеховского героя [Катаев 1979]. Кроме того, обывательское сознание можно назвать «хоровым» [Тюпа 2010, 102], в том смысле, что его носитель, лишенный критического мышления, чаще всего выражает безличную позицию большинства.

Дьячок из рассказа «Ведьма» уверен: его жена - «чертиха» [Чехов 1974-1982, IV, 377], наколдовавшая снежную бурю, чтобы у них дома остановился молодой почтальон, ищущий ночлега. Савелий «аргументирует» свою точку зрения, вспоминая несколько аналогичных ситуаций, когда супруга якобы заманила к себе мастера, урядника и охотника. Герою невдомек, что его жена несчастна, брак для нее - тюрьма. По замечанию повествователя, после отъезда почтальона она шагает по комнате «как в клетке» [Чехов 1974-1982, IV, 385].

Дамам («Из записок вспыльчивого человека») невозможно объяснить, что такое солнечное затмение, в чем и убеждается герой-рассказчик. Научные доводы встречают резкий отпор: «Всё это вздор <.. .> вы ни разу не были на небе, почему же вы знаете, что будет с луной и солнцем? Всё это фантазии» [Чехов 1974-1982, VI, 299]. Куда более убедительной обывателю кажется «апокалиптическая» интерпретация природного феномена. «Ах, как страшно! - визжат разноцветные девицы. - Ах! Это ужасно!» [Чехов 1974-1982, VI, 299], в толпе раздается возглас «Спасайся, кто может!», люди срочно покидают свои жилища, прячутся.

В «Злоумышленниках» Чехов тоже обращается к теме солнечного затмения. Однако здесь выразитель мещанского сознания - сам рассказчик. Он разделяет всеобщую панику, вызванную таинственным исчезновением светила. На этот раз угрозой становятся предполагаемые виновники

происходящего, а именно - астрономы-иностранцы. Подозрение героя подкрепляется гипотезой, согласно которой ученые на самом деле австрийские шпионы. Угроза вырастает на пересечении двух когнитивных шаблонов: суеверия, с одной стороны, и «авантюризации» социально-политических новостей - с другой.

Обывательское сознание несложно перепутать с обыденным (практическим), хотя Чехов достаточно четко их разделяет. Первое основано на расхожих стереотипах или мистических предрассудках, второе - на «уроках» повседневности. Оно ограничено «тем уровнем знаний, который используется человечеством повседневно, на основании которого обеспечивается приспособление к действительности» [Андрюшкова 2017, 91]. Поэтому обыденное сознание более гибко: его носитель способен постичь ирреальность угрозы посредством все того же житейского опыта. Заблуждения обычного человека, руководствующегося здравым смыслом, рассматриваются Чеховым не в саркастическом, а скорее юмористическом ключе.

Семейная жизнь - важнейший контекст, в котором функционирует обыденное сознание. Основной угрозой здесь становится ссора или (в самом крайнем случае) развод. Вот почему Путохин из рассказа «Беда» боится возвращаться домой после многодневного кутежа и увольнения с работы. Мрачные прогнозы Николай Максимыч подкрепляет ссылками на собственный опыт: «В их (женских. - А.А.) глазах бедность хуже всякого порока <.. .> Я этих баб прекрасно изучил... Пятидневное беспутство простится мне, но голодуха не прощается» [Чехов 1974-1982, V, 438]. Опасения героя были напрасны. Жена искренне посочувствовала мужу, «покормила его, дала опохмелиться и уложила в постель» [Чехов 1974-1982, V, 439]. Уже через неделю Путохин нашел новое место.

Представление о смертельной угрозе естественного происхождения является условием выживаемости человека в экстремальных ситуациях. Однако и здесь возможны «перегибы» и преувеличения, что наглядно демонстрирует чеховский герой.

В произведении «Волк» Нилов, выйдя на улицу, встречает дикого зверя, который после напряженной борьбы кусает героя. Побывав у нескольких врачей и наконец повторно приехав к доктору Овчинникову, помещик делится с ним своими страхами: «Каждую минуту мне кажется, что я начинаю беситься. <...> У меня вот револьвер в кармане. Я каждую минуту его вынимаю, чтобы пустить себе пулю в лоб!» [Чехов 1974-1982, V, 44]. Доктор же компетентно успокаивает пациента и читает главу из книги по беспокоящей помещика проблеме. Тот разубеждается в существовании угрозы, вспомнив о том, что на самом деле он совершенно здоров: от радости Нилов «обнял доктора левою рукой ниже талии, поднял его и пронес на плече из кабинета в столовую» [Чехов 1974-1982, V, 45].

В сходном положении оказывается чиновник из «Неосторожности». Стрижин, вернувшийся с праздника и побуждаемый неугасшим желанием налить себе рюмку водки, путает в темноте бутылки и случайно выпивает

керосин. Теперь лишь мысль о приближающейся смерти занимает героя: «Каждую минуту ему казалось, что конец его уже близок, что сердце его уже не бьется...» [Чехов 1974-1982, VI, 68]. Но на следующее утро Стри-жин чувствует себя хорошо и понимает, что опасность миновала.

Угроза, исходящая от человека, в определенном контексте видится вполне реальной (скажем, встреча с незнакомцами в темном переулке ночью, скорее всего, вызовет беспокойство). Но и здесь чеховский герой ошибается. Хороший пример - известный рассказ «Пересолил», в котором землемер и возница принимают друг друга за кровожадных преступников и оба ошибаются - Чехов рассматривает в произведении довольно интересный случай взаимного «отражения» иллюзий героев.

Как показывают персонажи рассказов «Волк» и «Неосторожность» естественный страх при определенных условиях легко может перейти в параноидальный. И такой случай тоже встречается в чеховской прозе.

В сценке «Психопаты» Гриша вспоминает политические и криминальные новости, словно специально пугая и себя самого, и своего собеседника - отца: «<...> душу обоих наполняет какой-то неопределенный, беспредметный страх, беспорядочно витающий в пространстве и во времени: что-то будет!!.» [Чехов 1974-1982, IV, 60]. Вероятно, именно новостной дискурс, провоцирующий в адресате тревогу и в то же время желание обсуждать и дополнять услышанные/прочитанные сообщения, становится наиболее благоприятной почвой для развития патологического сознания, носитель которого ищет лишь подходящего повода, чтобы вообразить какую-либо опасность.

Большое внимание Чехов уделяет угрозам, порожденным социальным сознанием.

Червяков из «Смерти чиновника» не может успокоиться после инцидента в театре и считает себя обязанным извиниться перед генералом, поскольку, с точки зрения Ивана Дмитрича, высокопоставленное лицо - это прежде всего угроза. «Маленький человек» уверен: Бризжалов сердится, а значит, намерен каким-то образом ему навредить. Представления Червяко-ва ложны, уже хотя бы потому, что генерал не его начальник, т.е. не имеет никакой возможности испортить жизнь Ивану Дмитричу (да и в противном случае не стал бы ничего делать из-за мелкого, ничего не значащего происшествия). Но такова психология чиновника, который привык, что им всегда недовольны (не просто так Чехов наделяет Бризжалова говорящей фамилией), привык бояться.

Допустима и обратная ситуация: в качестве угрозы (представителя власти) чеховский герой рассматривает самого себя. Посудин из «Шила в мешке», подобно гоголевскому ревизору, планирует нагрянуть с проверкой в городишко К, повергнув в ужас местных чиновников. Чтобы лишний раз убедиться в собственном авторитете персонаж, говоря о себе в третьем лице, выясняет у возницы, как к нему относятся горожане. Ответ собеседника вначале воодушевляет Петра Павловича: многие отмечают его неподкупность, воспитанность, образованность. Но дальнейшие слова

кучера совершенно обескураживают Посудина. В городе у него сложилась репутация пьяницы и распутника. Более того - инкогнито героя крайне ненадежно. По косвенным признакам - «зимой спрашивает цыплят и фрух-тов», «говорит смотрителю «милейший мой» и гоняет народ за разными пустяками» [Чехов 1974-1982, IV, 257] - его очень легко узнать. Всем заранее известно, что Петр Павлович вскоре прибудет в город, и это не вызывает ни у кого ни малейшего страха: «Приедет он, чтоб их на месте накрыть, под суд отдать или сменить кого, а они над ним же и посмеются» [Чехов 1974-1982, IV, 257]. В результате герой приказывает вознице повернуть назад.

Угроза бывает не в полном смысле иллюзорной, замкнутой в рамках одного сознания (пусть и «типичного», характерного для представителя той или иной страты), как у Червякова, а условной, постулированной целой группой субъектов (классом, обществом, нацией и т.д.) и регулирующей их взаимоотношения. Такая угроза имеет смысл постольку, поскольку существует некоторое представление о ней в коллективном сознании.

В этом плане любая мелочь может считаться угрозой. В сценке «Пережитое» чиновник, от лица которого ведется повествование, чрезвычайно аккуратно (с конечным «ером», которого он обычно не использует) расписывается в листе, очевидно, адресованном начальнику. Неожиданно герой слышит из-за спины голос Петра Кузьмича: «Хочешь, я тебя погублю?» [Чехов 1974-1982, I, 468]. Выясняется, что для этого достаточно поставить кляксу рядом с подписью чиновника. Осознание чудовищной возможности вселяет в него непреодолимый страх. В финале Петр Кузьмич говорит, что всего лишь подшутил над коллегой, но ощущение опасности продолжает витать в воздухе: «Пошутил... А все-таки могу... Помни... Ступай... Поке-дова пошутил... А там что бог даст...» [Чехов 1974-1982, I, 469].

Столь же конвенциональна угроза, изображенная в рассказе «Маска». В читальню общественного клуба врывается один из участников благотворительного бала. Лицо нарушителя порядка закрыто маской. Его неподобающее поведение раздражает присутствующих: «Вы обращаете читальню в кабак, вы позволяете себе бесчинствовать, вырывать из рук газеты! Я не позволю!», - восклицает «господин в очках» [Чехов 1974-1982, III, 86]. Однако отношение к хулигану кардинально меняется, когда он срывает маску, и все узнают «местного миллионера, фабриканта, потомственного почетного гражданина Пятигорова» [Чехов 1974-1982, III, 88]. Теперь нежданный посетитель клуба представляет угрозу для «интеллигентов», спешно покидающих читальню. Неожиданная перемена в их поведении объясняется внутренним запретом на пресечение незаконных действий со стороны высокопоставленных особ. «Негодяй, подлый человек, но ведь -благодетель!.. Нельзя!..» [Чехов 1974-1982, III, 89] - подытоживает Ев-страт Спиридоныч в финале произведения.

Условная угроза теоретически способна реализоваться и повлиять на судьбу персонажа. Вероятно, клякса негативно сказалась бы на отношении начальника к подчиненному. Пятигоров лишил бы интеллигентов матери-

альной поддержки в случае неисполнения последними его требований. Однако эти события нельзя поместить в один ряд с природными катастрофами или эпидемиями, т.к. последние могут произойти независимо от действующих в обществе законов и правил, осознанное принятие которых только и делает почетного гражданина или испорченную подпись опасными. Социальное сознание базируется на «императивной картине мира» [Тюпа 2010, 233], в которой попрание некой общепринятой нормы и есть самая большая угроза.

Иллюзии персонажей, рассмотренные в данной статье, имеют одно общее свойство: они нарративны. Угроза - потенциальное событие, а значит, ее существование обусловлено повествовательным контекстом. Чеховский герой чрезвычайно склонен сочинять истории, в которых опасностью является либо конкретное событие, либо совокупность действий, которые способен при определенных условиях совершить тот или иной субъект -«актор» (вот почему возможны метонимические выражения типа «Генерал - угроза для Червякова»). Используя термины когнитивной нарратоло-гии, можно утверждать, что писатель снабжает свои тексты «встроенными нарративами» [Ryan 1986, 319-340], мысленными, невербализованными повествованиями, при помощи которых герой ориентируется в окружающей действительности.

Проблема, по Чехову, заключается в том, что такая «маршрутная карта» легко может оказаться ложной. Персонаж, увлеченный своим «сценарием», не уделяет внимания угрозам, выходящим за его пределы. Герой не желает встретиться с опасностью лицом к лицу («Беспокойный гость»), делает вид (убеждает себя), что ничего не происходит / не происходило либо происходит / происходило нечто другое («Несчастье», «Длинный язык», «Мечты», «Задача», «Шампанское», «Ненастье»), не замечает угрозы («Беда»), считает себя полезным / пострадавшим, а на самом деле является для окружающих угрозой («Необыкновенный», «Беззащитное существо»). Исключение среди героев Чехова составляют только ребенок или склонный к философской рефлексии рассказчик, которые боятся не каких-то конкретных событий, но экзистенциальных феноменов, предшествующих акту сознания (лишь они безусловно реальны в чеховском универсуме): смерти, одиночества, самого присутствия в бытии («В приюте для неизлечимо больных и престарелых», «Страхи», «Беглец»). В последнем случае персонаж совершает принципиально важное гносеологическое открытие: «.жизнь не более понятна, а потому не менее страшна, чем мир привидений и мертвецов» [Долженков 2003, 65]. Совладать с этой мыслью предстоит герою чеховской прозы 1888-1900-х гг.

ЛИТЕРАТУРА

1. Андрюшкова Н.П. Категория «обыденное сознание» в психологии // Вестник Кемеровского государственного университета. 2017. № 1. С. 90-93. DOI: http://dx.doi.org/10.21603/2078-8975-2017-1-90-93

2. Долженков П.Н. Тема страха перед жизнью в прозе Чехова // Чеховиана: Мелиховские труды и дни. М., 1995. С. 66-70.

3. Долженков П.Н. Чехов и позитивизм. М., 2003.

4. Зайцева Т.В. Концепт «страх» в рассказах А.П. Чехова (к антологии «Художественные константы русской литературы») // Проблемы истории, филологии, культуры. 2009. № 24. С. 856-861.

5. Катаев В.Б. Проза Чехова: проблемы интерпретации. М., 1979.

6. Петракова Л.Г. «Страшное» и «непонятное» в контексте рассказов А.П. Чехова «Страхи», «Страх» и «Дом с мезонином» // Вестник Воронежского государственного университета. (Сер.: Филология. Журналистика). 2010. № 2. С. 79-81.

7. Сухих И.Н. Проблемы поэтики Чехова. Л., 1987.

8. Терехова Г.Х. Специфика игрового начала в творчестве позднего А.П. Чехова // Известия Южного федерального университета. Филологические науки. 2011. № 4. С. 32-40.

9. Тюпа В.И. Дискурсные формации: очерки по компаративной риторике. М., 2010.

10. Чехов А.П. Полное собрание сочинений и писем: В 30 т. Сочинения: В 18 т. М., 1974-1982.

11. Чудаков А.П. Поэтика Чехова. Л., 1970.

12. Ryan M.-L. Embedded Narratives and Tellability // Style. 1986. Vol. 20. № 3. P. 319-340.

REFERENCES (Articles from Scientific Journals)

1. Andryushkova N.P. Kategoriya "obydennoe soznanie" v psikhologii [The Category of "Ordinary Consciousness" in Psychology]. VestnikKemerovskogo gosudarst-vennogo universiteta, 2017, no. 1, pp. 90-93. DOI: http://dx.doi.org/10.21603/2078-8975-2017-1-90-93. (In Russian).

2. Petrakova L.G. "Strashnoe" i "neponyatnoe" v kontekste rasskazov A.P. Chek-hova "Strakhi", "Strakh" i "Dom s mezoninom" ["The Scary" and "the Incomprehensible" in the Context of Chekhov's Stories "Fears", "Fear" and "The House with the Mezzanine"]. Vestnik Voronezhskogo gosudarstvennogo universiteta, Series: Filologi-ya. Zhurnalistika [Philology. Journalism], 2010, no. 2, pp. 79-81. (In Russian).

3. Ryan M.-L. Embedded Narratives and Tellability. Style, 1986, vol. 20, no. 3, pp. 319-340. (In English).

4. Terekhova G.Kh. Spetsifika igrovogo nachala v tvorchestve pozdnego A.P. Chek-hova [The Specificity of the Base of Play in the Late Works of A.P. Chekhov]. Izvestiya Yuzhnogo federal'nogo universiteta. Filologicheskie nauki, 2011, no. 4, pp. 32-40. (In Russian).

5. Zaytseva T.V. Kontsept "strakh" v rasskazakh A.P. Chekhova (k antologii "Khu-dozhestvennye konstanty russkoy literatury") [The Concept of "Fear" in the Stories of A.P. Chekhov (for the Anthology "Art Invariables of Russian Literature")]. Problemy istorii, filologii, kul'tury, 2009, no. 24, pp. 856-861. (In Russian).

(Articles from Proceedings and Collections of Research Papers)

6. Dolzhenkov P.N. Tema strakha pered zhizn'yu v proze Chekhova [The Theme of Fear of Life in Chekhov's Prose]. Chekhoviana: Melikhovskie trudy i dni [Chekho-viana: Works and Days in Melikhovo]. Moscow, 1995, pp. 66-70. (In Russian).

(Monographs)

7. Dolzhenkov P.N. Chekhov i pozitivizm [Chekhov and Positivism]. Moscow, 2003,

8. Chudakov A.P. Poetika Chekhova [Chekhov's Poetics]. Leningrad, 1970. (In Russian).

9. Kataev V.B. Proza Chekhova: problemy interpretatsii [Chekhov's Prose: Problems of Interpretation]. Moscow, 1979. (In Russian).

10. Sukhikh I.N. Problemy poetiki Chekhova [Problems of Chekhov's Poetics]. Leningrad, 1987. (In Russian).

11. Tyupa VI. Diskursnye formatsii: ocherki po komparativnoy ritorike [Discourse Formations: Essays on Comparative Rhetoric]. Moscow, 2010. (In Russian).

Агратин Андрей Евгеньевич, Государственный институт русского языка им. А.С. Пушкина.

Кандидат филологических наук, старший преподаватель. Научные интересы: история русской литературы XIX в., творчество А.П. Чехова, нарратология.

E-mail: andrej-agratin@mail.ru

Agratin Andrey E., Pushkin State Russian Language Institute.

Candidate of Philology, Senior Lecturer. Research interests: the history of Russian literature of the 19th century, the works by A.P. Chekhov, narratology.

E-mail: andrej-agratin@mail.ru