Научная статья на тему 'Три сферы в лирике С. А. Клычкова: диалог с Ф. И. Тютчевым'

Три сферы в лирике С. А. Клычкова: диалог с Ф. И. Тютчевым Текст научной статьи по специальности «Языкознание и литературоведение»

CC BY
900
124
i Надоели баннеры? Вы всегда можете отключить рекламу.
Ключевые слова
КЛЫЧКОВ / ТЮТЧЕВ / НОВОКРЕСТЬЯНСКИЕ ПОЭТЫ / ПОЭЗИЯ XIX В / РОМАНТИЗМ / КОСМИЗМ / ФИЛОСОФИЯ / ТРАДИЦИЯ / KLYCHKOV / TYUTCHEV / NOVOKRESTYANSKY POETS / LYRIC OF XXTH CENTURY / ROMANTICISM / COSMISM / PHILOSOPHY / TRADITION / LEGACY

Аннотация научной статьи по языкознанию и литературоведению, автор научной работы — Демиденко Е. А.

Рассматривается творчество поэта С.А. Клычкова в контексте русского космизма, анализируется мистическое в лирике Клычкова как творческий диалог с Ф.И. Тютчевым, раскрывается мировоззренческая связь поэтов. Пространство лирики Клычкова условно делится на три сферы (изба, Русь, природа), каждая из которых эволюционирует от ранней к поздней лирике и к финалу его творческого пути растворяется в космосе (погибает). Прослеживается эволюция клычковской лирики от гармонии «новокрестьянского» восприятия мира в ранний период до доминирования эмоций страха и одиночества в пространстве враждебного космоса в поздний период творчества.

i Надоели баннеры? Вы всегда можете отключить рекламу.
iНе можете найти то, что вам нужно? Попробуйте сервис подбора литературы.
i Надоели баннеры? Вы всегда можете отключить рекламу.

Three areas in the lyrics of S.A. Klychkov: Dialogue with F.I. Tyutchev

In the article it's analyzed Klychkov's works in the context of Russian “cosmism”, also examined mystical motives in his poetry as a creative dialogue with Tyutchev; discovered world-outlook's connections between them too. The Klychkov's space of lyric divides into three “spheres” (izba, Rus and nature), each of them evolves from early to further creative work and dies in cosmos in the end of his creative development. The article contains an analyses of poetic evolution of Klychkov from the harmony view on the world to prevalence of fears and loneliness in the space of hostile cosmos in his late works.

Текст научной работы на тему «Три сферы в лирике С. А. Клычкова: диалог с Ф. И. Тютчевым»

ФИЛОЛОГИЯ

Вестн. Ом. ун-та. 2012. № 3. С. 188-194.

УДК 882

Е.А. Демиденко

ТРИ СФЕРЫ В ЛИРИКЕ С.А. КЛЫЧКОВА:

ДИАЛОГ С Ф.И. ТЮТЧЕВЫМ

Рассматривается творчество поэта С.А. Клычкова в контексте русского космизма, анализируется мистическое в лирике Клычкова как творческий диалог с Ф.И. Тютчевым, раскрывается мировоззренческая связь поэтов. Пространство лирики Клычкова условно делится на три сферы (изба, Русь, природа), каждая из которых эволюционирует от ранней к поздней лирике и к финалу его творческого пути растворяется в космосе (погибает). Прослеживается эволюция клычковской лирики от гармонии «новокрестьянского» восприятия мира в ранний период до доминирования эмоций страха и одиночества в пространстве враждебного космоса в поздний период творчества.

Ключевые слова: Клычков, Тютчев, новокрестьянские поэты, поэзия XIX в., романтизм, космизм, философия, традиция.

Творчество С.А. Клычкова пронизано магическими интенциями. Его восприятие реальности тесно сплетено с ирреальным, потусторонним. Для поэта не существует разделения на явленный и неявленный человеческому глазу миры - поэтому не существует романтического «здесь» и «там»: для него узнаваемая реальность и реальность параллельная, быт и космос суть единый мир, естественная среда обитания человека.

Проза Клычкова в контексте идей русских космистов уже стала предметом научного изучения [1], тогда как природа и истоки космического в его лирике пока исследованы недостаточно подробно. Настоящая работа рассматривает мистическое в лирике Клычкова как творческий диалог с Ф.И. Тютчевым.

Обыденное в лирике Клычкова мистифицируется, а мистическое становится привычным, как быт и утварь: «Окутал туман перелески, // И грохнул на мельнице лед», но в этом же привычном пространстве появляется волшебная дева Дубравна, «под ноги ее, зеленея, // Поляны, долины легли...» («Окутал туман перелески...», 912, 1914 [2, с. 112]).

Пространство его поэзии от ранней к поздней лирике делится на три сферы, которые не просто вырастают одна из другой, но вкладываются друг в друга, как матрёшка, причём более локальные, «мелкие» от ранней к поздней лирике поглощаются более крупными, масштабными, а в конце творческого пути Клычкова вовсе растворяются в космосе и погибают. Эти три сферы: изба, Россия (Русь), природа.

Первой сферой уже в ранней лирике поэта являются изба, дом. Об «избяном рае», «избяном мире» писали многие современники поэта. Так,

Н.А. Клюев рисует образ избы-мира:

Чтоб румяны были зори-куличи,

Сытны варева в муравчатой печи,

Чтоб родная черносошная изба Возглашала бы, как бранная труба:

«Солетайтесь, белы кречеты, на пир,

На честное рукобитие да мир!»

(«Сказ грядущий», 1917 [3, с. 289])

Изба в ранней лирике Клычкова, как и в мифологии, где дом представал как образ мира, является моделью космоса: крыша - небо со светилами: «Дремлет месяц на оконце, // Под князьком сияет солнце, // Облака висят, как пух, // Звезды с матицы пылают». («Зима», 1910, 1918 [2, с. 106]). Лес и берега реки - крылечко в избе: «Прилесный скат - ступе© Е.А. Демиденко, 2012

ни, // Крыльцо - приречный дол. » («Душа моя, как птица.», 1924 [2, с. 124]). Вместо икон в доме светятся зори: «Там в лесу, на косогоре, // У крыльца и у окон. // Тихий свет - лесные зори, // Как оклады у икон... » («Зима», 1910, 1918 [2, с. 106]).

В ранней лирике Клычкова изба похожа на Вселенную в сказочном контексте - как обитель Дубравны. Она живёт «в светлице над рекой», ее хоромы стережет «голубой речной туман», «И в тумане вьются дремы, // И цветет трава-дурман...» («В нашей роще есть хоромы.», 1914, 1918 [2, с. 123]).

Такое восприятие избы было характерно для большинства поэтов, которых относят к «новокрестьянской» группе - не только для Клычкова и Клюева, но и для Есенина, который о символе голубя над крыльцом крестьянской избы пишет: «Размахивая

крыльями, он как бы хочет влететь в душу того, кто опустил свою стопу на ступень храма-избы, совершающего литургию миру...»; «Красный угол, например, в избе есть уподобление заре, потолок - небесному своду, а матица - Млечному Пути» [4, с. 192, 194].

Магический мир у Клычкова и в поэзии, и в прозе часто открывается через онейри-ческое состояние, что неизбежно вызывает ассоциации с творчеством К. Кастанеды, В. Хлебникова, А. Белого. В поэзии Клычкова актуализируется ситуация, сходная с ситуацией в романе А. Белого «Петербург» - оней-рическое состояние персонажа делает зримым незримый, «потусторонний» мир, выявляет скрытую природу предметов и людей. Как отмечала Л. Силард, «практическая непрерывность цепи превращений» опирается у А. Белого «на логику всеобщей сопричастности, соответственно которой все элементы мира <...> представляют собой непрерывное поле взаимопереходов и взаимопревращений» [5, с. 311]. Подобное явление происходит и в творчестве Клычкова. В его лирике онейросфера играет важную роль и достойна стать предметом отдельного научного изучения. Сближения с романом А. Белого тоже неслучайны, исследователи уже отмечали некоторую общность взглядов и приёмов «новокрестьянских» поэтов и писа-теля-символиста: «Интерес к народному

языку, песенно-частушечным ритмам, приёмам фольклора особенно проявился в книге Белого “Пепел” (1909). Возможно, эти стихотворения навеяли мотивы раннего стихотворения Есенина “В том краю, где жёлтая крапива.”» [6, с. 422].

Однако в зрелой лирике и дом самого поэта переосмысляется, предстает опоэтизированным повседневным миром, при этом открытым вечности; с одной стороны: «От звезды свечу затеплю, // За вечерье сяду с ней», с другой стороны: «Будет петь сверчок за печкой, // И в избе моей свет-

леть» («У меня в избёнке тесной.», 1922, 1923 [2, с. 131]).

Концепты дома, избы тесно связаны как с образом поэта, так и с темой крестьянской России, сквозной и главной в творчестве Клычкова. Персонажи его лирики, образы Бога, звезд, луны, мотив времени выражают его представление о России как составляющей космоса, как о целой Вселенной, живущей по собственным природным законам. Безусловно, на такое «космическое» восприятие России повлияло обучение в Московском университете - курсы философии, изучение эллинов, а также русского фольклора. Важно учитывать и влияние символистов на раннее творчество Клычкова - в юности он входил в кружок Эллиса, дружил с С. Соловьевым и А. Кожебаткиным.

Представления Клычкова о вселенной, сконцентрированы в персонифицированном образе - например, «тихого грустного инока», который ходит у деревни, «подпираясь подожком». «Что за звон в его лукошке? // Это падают с осинок // Бусы, кольца и сережки, // Бисер утренних росинок» («У деревни вдоль тропинок.», 1910 [2, с. 64]). Космогонический образ встречается и в стихотворении «В облаках заревой огонек.» (1910-1911 [2, с. 70]) - в нём «по селу идёт колдун», онучи которого сравниваются с серыми тучами: «Борода у него - мелкий дождичек, // В бороде у него - дуга-радуга, // А в руках подожок-подорожничек! - // Собрался, старина, видно надолго...».

Такой персонаж лирики Клычкова соединяет в себе и черты крестьянина, и черты инока-странника, и черты творца. Он не выделяется из русского пейзажа, органично сливается с ним, тем самым то теряя антропоморфные черты, то снова их обретая.

В стихотворении Есенина «Сохнет стаявшая глина.» (1914 [7, с. 67]) появляется сходный образ «кого-то в солнечной сермяге»: «Прядь волос нежней кудели, // Но лицо его туманно. // Никнут сосны, никнут ели // И кричат ему: “Осанна!”». Очевидны переклички с космогоническими образами Клычкова. Важен и тот факт, что стихотворение Есенина - 1914 г., таким образом, правомерно отметить влияние Клычкова на творчество друга.

Итак, дом, Россия и путник - три неизменных образа ранней клычковской лирики. Сходная система образов складывается и в лирике Есенина: дом, Россия и странник. Есенинского странника увлекает в путь его Русь, он уходит из дома: «Я покинул родимый дом, // Голубую оставил Русь», но остаётся слитым с родной природой: «Стережёт голубую Русь // Старый клен на одной ноге», «тот старый клён // Головой на меня похож» («Я покинул родимый дом.», 1918 [7, с. 131]). Часто в его лирике встречается мотив растворения в природе: «Но за мир твой, с выси звездной, // В тот покой,

где спит гроза, // В две луны зажгу над бездной // Незакатные глаза» («Там, где вечно дремлет тайна.», 1916 [2, с. 102]). Путник Клычкова, уходя из родного дома, тяжело прощается со своей «родимой сторонкой», но не может остаться: «Жаль разлучаться с милой волей, / / Да не идти я не могу». Этот уход оборачивается у него стремлением полного слияния с родиной: «Растай, душа, перед разлукой // В родную ширь, в родную даль!..» («Прощай, родимая сторонка.», 1917-1918 [2, с. 122]).

В поздней лирике Клычкова путник превратится в скитальца с чертами изгнанника и святого. Именно такое развитие образа роднит клычковскую поэзию с лирикой Лермонтова.

Из этих трёх образов складывается второе лирическое пространство (сфера) Клычкова; оно поглощает первое - избяной космос, интимный, условно ограниченный стенами собственного дома. Россия как космос - свидетельство мировоззренческой эволюции поэта, воспринимающего родину в параметрах не географических, а космических: «Та же Русь, без конца и без края, // И над нею дымок голубой.» («Золотятся ковровые нивы.», 1914, 1918 [2, с.121]).

В этом космосе светила - свои, они не совершают круга, не приходят из чужой стороны, а появляются только на этом небе и не в роли равнодушных свидетелей, но как соучастники происходящего с людьми: «И, как сторож, всю ночь стороною / / Ходит месяц и смотрит во мглу» («Свет вечерний мерцает вдоль улиц.», 1914, 1918. [2, с.121]).

Космос родины, как и космос избы, проявляется в образах природы. Например: «Стих ветер, заря уж погасла, // В туман завернулся курень, // И месяц закинул за прясла // Твою уходящую тень» («Стих ветер, заря уж погасла.», 1923, 1927 [2,

с. 141]). Или: «Вдали леса, и словно лица, // Глядят над нами купола... // И тихо бродит вкруг села // Серебряная мглица...» («Над низким полем из болота.», 1910 [2, с. 72]).

Собственный уход из родной стороны приравнивается Клычковым к уходу из жизни, «тяжёлому жребию» расстаться с родной стороной, с «зарёй, сияющею в небе», и с «тихой радостью земной» («Прощай, родимая сторонка.», 1917-1918 [2, с. 122]). В этом стихотворении наиболее явно создан образ России как космоса, как цельного и неповторимого мира со своими собственными светилами: «Прощайте, ночи-полно-лунья // И ты, далекая звезда», с одной стороны, и «Прощай, родимое крылечко / / И ты, колечко на двери!», - с другой. Бытовое сплетается с небесным, и образуется необъятное космическое пространство Руси, вбирающее в себя душу лирического героя: «Растай, душа, перед разлукой // В родную ширь, в родную даль!..». Географическое

пространство - Россия - понимается, таким образом, как космическая бесконечность.

Третья сфера Клычкова - природа, образ которой, с одной стороны, национально детерминирован, интимен, с другой стороны, от ранней к зрелой лирике он разрастается до вселенной, в которую включаются и космос дома, и космос России.

В природе у Клычкова сочетаются доступное глазу и надмирное, вызывающее как благоговение и трепет, так и религиозное чувство: «Как хорошо склониться ниц // Пред ликом вечного сиянья, // Пред хором бессловесных птиц...» («Лежит заря, как опоясок.», 1928-1929 [2, с. 178]); «Да помолись златому лику // Неугасающей зари» («Улюсь, Улюсь, лесная речка.», 1922 [2, с. 134]). Постоянно встречается в его лирике мотив молитвы природе: «Помолюсь заревому туману, // Поклонюсь до земли землякам» («Помолюсь заревому туману.», 1913, 1918 [2, с. 120]). Такое восприятие природы не было поэтической позой - «он говорил жене, что молиться нужно не в церкви, а в лесу. “В лесу - это ещё и наедине”» [8, с. 119].

Природа как образ космоса заключает в себе «невыразимое» и сокровенное, неземное, недоступное слову, Клычков признает, что «нету человечьих слов» для адекватного описания «чащуры с тетеревами» и «синевы со стаей сов» («Лежит заря, как опоясок.», 1928-1929 [2, с. 178]).

Природа как космос, как стихия представала уже в поэзии Тютчева в 60-х гг. XIX в. Начало ХХ в. в поэзии характерно ориентацией не столько на пушкинскую традицию, сколько на наследие Фета и Тютчева. Тютчевская традиция прослеживается и в поэзии символистов, и в творчестве «но-вокрестьян». С. Липкин писал о Н. Клюеве: «Не хочу казаться оригинальным, но для меня Клюев не узкодеревенский поэт, вернее, не только деревенский, а величайший после Тютчева, пантеист в русской поэзии» [9, с. 337]. И Клычкову «тютчевская идея об ограниченности возможностей слова, по-видимому, не чужда; и “Мысль изреченная есть ложь”, и “Как сердцу высказать себя?” (“БПепйит!”) ему понятны» [8, с. 101]. Возможно, именно через символистов Клычков приблизился к поэзии Тютчева ещё в ранней лирике.

Лирика Клычкова и Тютчева находит несколько точек соприкосновения. Основоположник «новокрестьянской» поэзии ХХ в. выступает как продолжатель традиций Золотого века, органично развивая и переосмысливая уже разработанные Тютчевым мотивы.

Природа у Тютчева сакрализуется, вызывает священный трепет, порождает осознание неразгаданности мира: «Не то, что мните вы, - природа» (1836) [10, с. 65].

На отношение Тютчева к природе повлияла немецкая культура: «Интерес к Шеллингу соединялся у Тютчева с любовью к поэзии и к философии Гёте - “языческой”, как тогда ее называли немцы» [12, с. 156]. Его чувство природы напоминает пантеистические воззрения: он поклоняется горам как «горнему неземному жилищу», где «лишь жизнь природы слышна» и где посещает религиозное благоговение: «И нечто праздничное веет, // Как дней воскресных тишина». («Над виноградными холмами.», 1836 [11, с. 57]).

Отношение Клычкова к природе тоже нередко воспринимают как «язычески-пантеистическое». Бог в ранней поэзии Клычкова разлит в природе - и трудно понять, перед кем поклоняется автор - перед Богом, создавшим её, или, что вероятнее, перед священной природой, в которой растворено божество: «Мне жаль улетающей ночи, // Но лишь приоткрою глаза - // Померкнут меж тучами очи, // Скатится звездою слеза...», для него «Таят заревые ресницы // Бездонных очей синеву» («Окутал туман перелески.», 1912, 1914 [2, с. 112]). Преклонение и молитва природе не только постоянный мотив его поэзии, но и философская жизненная позиция, как отмечалось выше.

Стихотворение «Окутал туман перелески» явно перекликается с тютчевским «Не остывшая от зною.» (14 июля 1851 [11, с. 95]): «Небо, полное грозою, // Все в зарницах трепетало. // Словно тяжкие ресницы / / Подымались над землею, / / И сквозь беглые зарницы // Чьи-то грозные зеницы // Загоралися порою.». Ночное (или грозовое) небо для обоих поэтов становится образом гневного Бога («меж тучами очи», «бездонных очей синева» у Клычкова и «грозные зеницы» у Тютчева), вспышки на небе (заря или молния) ассоциируются с ресницами («заревые ресницы» у Клычкова, небо в зарницах - «словно тяжкие ресницы» у Тютчева).

В ранней лирике Клычкова крайне важны темы души и космоса в их тесной связи. Душа лирического героя беспрестанно стремится соединиться с космосом родной природы: «Растай, душа, перед разлукой // В родную ширь, в родную даль!..» («Прощай, родимая сторонка.», 1917-1918 [2, с.122]). У Тютчева тоже ярко выражено стремление к слиянию с природой: «Дай вкусить уничтоженья, // С миром дремлющим смешай» («Тени сизые смесились», 1836 [11, с. 59]).

Особенно явно и наиболее полно это стремление проявляется ночью, когда месяц или луна воспринимаются как соучастники происходящего, как реальные существа, близкие душе («Месяц», 1912-1913 [2, с. 66]): «Месяц, месяц, встань за ивой, // Мне в разлуке тяжело!.. // Друг весенний, луч пуг-

ливый, // Вместе выйдем на село!..». Как сопереживающий лирическому герою персонаж появлялся месяц и у Тютчева - оба поэта сосредоточиваются на лирическом «я»: «Украдкою в мое окно / / Глядело бледное светило, // И мне казалось, что оно // Мою дремоту сторожило» («Ещё шумел весенний день.», 1829, 1851 [11, с. 37]).

Однако у Тютчева луна наделена романтическими чертами и появляется в романтическом контексте. У Клычкова же месяц выступает не как далёкое светило, но как явление доступное и близкое, «живое». Взгляд лирического героя растворяется в ночи, в небе, и сам он перестаёт ощущать себя, воспринимая только окружающую природу и её настроение - происходит «истончение» лирического героя, переход от «я» к космосу природы: ночевка в поле «за скирдой» превращается в созерцание ночного неба: «Вон в высь голубую, ночную // Катится звезда за звездой...». Под светом месяца, «всплывшего над ширью покосов и нив», оживает природа: «И ряски свои одевают // Ряды придорожные ив... » («Над полем туманит, туманит.», 1914, 1927 [2, с. 110]).

И для Тютчева стремление к слиянию с природой приходит именно ночью. День для него только «блистательный покров», «души болящей исцеленье», «друг человеков и богов». Ночь же - время откровения и господства хаоса, именно ночь «с мира рокового // Ткань благодатную покрова, // Сорвав, отбрасывает прочь!» («День и ночь», 1839 [11, с. 73]).

Как и для Тютчева, ночь для Клычкова -время наивысшего стремления души к слиянию с «древним хаосом, родимым», только Клычков называет его не хаосом, а «ночью предвечной» («До слёз любя страну родную.», 1930 [2, с. 245]) и ночью-«праро-дительницей» («День и ночь златой печатью.», 1929 [2, с. 210]).

В лирике Тютчева душа ночью рвётся из тела, чтобы соединиться с той сферой, откуда она произошла: «Сумрак тихий, сумрак сонный, // Лейся в глубь моей души», «Все залей и утиши», «Чувства - мглой само-забвенья // Переполни через край!.. // Дай вкусить уничтоженья, // С миром дремлющим смешай!» («Тени сизые смесились.», 1835 [11, с. 59]). У Клычкова ночью душа раскрыта для творчества: «В луче луны высокой // Торчок карандаша... // ...Легко ложится в строку // Раскрытая душа... » («Стучит мороз в обочья.», 1929 [2, с. 215]).

Ночь у Тютчева - время узнавания истинного, судьбоносного: «И при звездах из тьмы ночной, // Как отблеск славного былого, // Выходит купол золотой.» («Осенней позднею порою.», 22 октября 1858 [11, с. 113]). Сравним со строками Клычкова: «Не лечь мне этой ночью // Перед лицом судьбы!» («Стучит мороз в обочья.», 1929 [2,

с. 215]), в которых ночь - время истины, в то время как день - время обмана: «И только ночью, только ночью // Опомнись, вспомни и вздохни. // <.> // Найдёшь разгадку и конец.» («Так ясно всё и так несложно», 1923 [2, с. 127]).

И в лирике Тютчева день представал как завеса ночи, как иллюзия. Клычков воспринимает эту тютчевскую мысль. Развивая мотив соотношения ночи и дня, он пишет и об их слиянии как проявлении космической гармонии. Описывая свою грёзу («И здесь мне часто снится один и тот же сон.»), он упоминает об идеальном соотношении ночи и дня: «Разостлан мох дерюгой, // И слились ночь и день.» («Душа моя, как птица.», 1924 [2, с. 124]). Этот же мотив встречается и в романе Клычкова «Сахарный немец»: «.заря висит осенью долго потому, что солнце с неба падает вкось и не сразу в землю уходит, а катится, как колесо, по хребтине, где край у земли, а за краем небесная пустошь и голубой луг с золотыми цветами: в полночь цветы срываются с веток на тихо запредельном ветру и падают сверху на землю, чертя над землей золотую дугу» («Сахарный немец» [2, с. 373]).

День для Клычкова - многотрудный, дающий смысл его существованию: «Счастлив я, в труде, в терпеньи // Провожая каждый день», а ночь - время господства вечного, древнего: «Возвестить неслышным

пеньем // Прародительницы тень!..»), время чудесного космического Творения: «И зачатья тихий час!.. » («День и ночь златой печатью.» [2, с. 210]).

Не случайно для обоих поэтов так важна тема вечера как переходного состояния между днём и ночью - между разными сферами бытия. У Тютчева: «И сладкий трепет, как струя, // По жилам пробежал природы, // Как бы горячих ног ея // Коснулись ключевые воды» («Летний вечер», 1829 [11,

с. 33]). У Клычкова вечер - время начала преображения, ещё одного таинства, сопряжённого с ночью («Над низким полем из болота», 1910 [2, с. 72]): «Туман ложится в отдаленье, // Земля горбом - свежа, черна, // В меже соха, как привиденье, // И вверх зубцами борона».

И для Тютчева, и для Клычкова преображение окружающего ночью не обман зрения и не фантазии наблюдающего, а раскрытие истинного облика вещей (в «Сахарном немце» у Клычкова: «Ночью все предметы ближе подходят, только меняют лицо» [2, с. 339]). Отчасти именно поэтому Тютчев был исключительно близок символистам: у него свет звёзд и луны преображает «нивы дремлющие», «золотистые волны», которые «усыпительно-безмолвны», «блестят в тиши ночной убеленные луной.» («Тихой ночью, поздним летом.», 23 июля 1849 [11, с. 79]). Клычков же, продолжая линию Тютчева, тоже перекликается с символистами, разде-

ляя их идеи: «Встает луна за крайней хатой, // И, словно латы, возле хат // На травке, мокрой и хохлатой, // У окон лужицы лежат... » («Над низким полем из болота.», 1910 [2, с. 72]). Или: «И, как сторож, всю ночь стороною // Ходит месяц и смотрит во мглу, // И в закуте соха с бороною // Тоже грезят - сияют в углу» («Свет вечерний мерцает вдоль улиц.», 1914, 1918 [2, с. 121]).

Символизм, безусловно, оказывал влияние на творчество Клычкова, что уже отмечалось выше. Не случайно друг и исследователь поэта П. Журов сближал его творчество с творчеством символистов: «П. Журов в своих литературоведческих работах “Блок и Клычков” и “Основной миф Клычкова” склонен представить поэзию своего друга как третий этап русского символизма - и в силу её мифологического отражения мира, и из-за тематических, семантических, стилистических, лексических совпадений» [12,

с. 120].

Время грёзы, полусна-полуяви становится временем истинного взгляда на мир, на вселенную в её настоящем образе, что наиболее ярко видно в стихотворении «Люблю тебя я, сумрак предосенний.», 1922 [2, с. 155]). Важно вспомнить и отмеченное выше отношение Клычкова к онейрическому состоянию персонажа: сумрак, ночь - для поэтического сознания возможность перейти в другое состояние, познать откровение. Возможно, на такое восприятие повлиял и детский лунатизм Клычкова. Персонаж «Сахарного немца» Зайчик тоже лунатик: «В тайне от сына берегла Фекла Спиридоновна его лунатные ночи, когда он мальчишкой лазил по краешку крыши подолгу сидел на князьке, болтая ногами и упершись детскими немигающими глазенками в месяц над крышей» («Сахарный немец» [2, с. 338]). Поэтому и ночь, и лунный свет играют особенную роль в творчестве Клычкова.

Коренное различие в воззрениях поэтов на ночь и природу проявляется в том, что Тютчев в поэзии, стремясь к природе всей душой, остаётся вовне её, Клычков же погружён в неё, видит её изнутри и изначально органично соединён с ней в единое целое; природа суть его естество. Главная проблема души и хаоса у Тютчева состояла в том, что стремление души к слиянию с хаосом гибельно для тела - земная жизнь окончится, если душа достигнет хаоса. В этом состоит трагедия отношения человека и вечности у Тютчева: стремясь душой к хаосу, он не может к нему стремиться, потому что их соединение означает конец земного существования. Но душа не может не желать этого гибельного, но знаменующего счастье слияния с хаосом финала: «Дай вкусить уничтоженья, // С миром дремлющим смешай!» («Тени сизые смесились.», 1835 [11, с. 59]).

Клычков вслед за Тютчевым воспринимает ночь как время увядания (смерти), но это увядание мило его душе: «Вкушает мир покой и увяданье, // И в сердце у меня такой же тихий свет... // Не ты ль, златая быль благоуханных лет, // Не ты ль, заворожённый след // Давно в душе увядшего страданья?» («Люблю тебя я, сумрак предосенний.», 1922 [2, с. 155]).

Тема увядания усиливается мотивами осени, усыпления природы. Стихотворение Клычкова «Люблю тебя я сумрак предосенний.» явно связано с тютчевским «Осенним вечером» (1830 [11, с. 46]), в котором использованы те же мотивы: «покой и увяданье» мира перекликается с тютчевским «на всём кроткая улыбка увяданья»; настроение осени и тема вечера пронизывают оба стихотворения («Осенний вечер» у Тютчева, «сумрак предосенний» у Клычкова); тема увядания соседствует с мотивом страдания («Божественная стыдливость страданья» у Тютчева, «давно в душе увядшее страданье» у Клычкова).

Страх сопутствует ночи в лирике Тютчева, потому что притягивающая к себе человеческую душу бездна гибельна для человеческой натуры: «И бездна нам обнажена // С своими страхами и мглами, // И нет преград меж ей и нами - // Вот отчего нам ночь страшна!» («День и ночь», 1839 [11, с. 73]).

Но чаще в лирике Тютчева страх сменяется философской тягой к ночи как к хаосу, к нему стремится душа, как к родной сфере существования: «Всё залей и утиши», «С миром дремлющим смешай!» («Тени сизые смесились» [11, с. 59]).

В ранней лирике Клычкова ночь располагает к философскому размышлению о человеческом бытии («Помолюсь заревому туману.», 1914, 1918 [2, с. 120]). В поздний период его творчества, в связи с драматизмом его существования в пореволюционной России и усилившимся состоянием безысходности, ночь вызывает страх и предчувствие смерти: «Страшусь я смерти, как ночного вора, // Во всех, во всем златую жизнь любя». Ночь становится временем прихода «громилы» «с отмычкою от тела и души» («Ты умирать сбираешься так скоро.», 1922 [2, с. 137]).

Однако заметим, что ощущение неустойчивости и ночных тревог появляется и в зрелых стихотворениях Тютчева. Как заметил Б.М. Козырев, «.день превратился просто в видение человека, в его умственную иллюзию: “И, как виденье, внешний мир ушёл”, а вместе с ним и “упразднен ум”, существовавший для поддержания этой иллюзии. <.> И ночной ужас объясняется теперь тем, что, когда иллюзорная игрушка ума -дневной мир - исчезает, то человек остается без внешней опоры, погруженным в “темную пропасть” своей собственной одинокой ду-

ши: “В душе своей, как в бездне, погружен, // И нет извне опоры, ни предела”» [13, с. 110].

Лирический герой поздней лирики Клычкова (1930-е гг.) переживает ещё более страшную катастрофу: он не просто теряет «внешнюю опору» - он побежден ночью. Ночь превращается в апокалиптический хаос, поглощающий и космос избы, и космос родины. От прежней темы ночи-отдыха, ночи-откровения не остаётся ничего - всё покрывает зловещий мрак: «Плывет луна, и воют волки, // В безумии ощерив рот, // И ель со снежною кошелкой // Стоит, поникнув, у ворот!..» («Плывет луна, и воют волки.», 1929 [2, с. 205]). Сам «древний хаос» Тютчева приходит в «древний мир» Клычко-ва и побеждает, насильно убивает его - на земле воцаряются ночь и снег: «За окном неуемная вьюга // И метелица хлещет хлыстом, // И ни брата со мною, ни друга // В обиходе домашнем простом» («Я доволен судьбою земною.», 1933 или 1934 (?) [2, с. 254]).

Поздняя лирика Клычкова наполняется болезненными мотивами снежной пустыни, вьюги, обманчивыми огнями, образами волка, филина, бесов: «Моя душа дошла до исступленья // У жизни в яростном плену»; он сравнивает жизнь с осенней ночью, свой дом - с «вольчим лазом», над которым «на ветке хохлится сова», «едва водя одним полуоткрытым глазом...» («Моя душа дошла до исступленья.», 1929 [2, с. 185]). Поздние, написанные «в стол» стихи Клычкова те московские писатели, что слышали их (например, О. Мандельштам), «окрестили волчьими. Сам фонетический и интонационный строй клычковского стиха той поры действительно напоминал волчий вой - глухой, трагический вой одиночки, вой бессилия» [14, с. 68]. Именно в конце 1920-х гг. началась литературная травля Клычкова, которую он переживает трагически. В статье «О зайце, зажигающем спички» (1929), ставшей первой из ряда защитительных выступлений Клычкова, он пишет о «попытке найти успокоительное оправдание тому мучительному чувству, с каким приходится нередко, вернее почти всегда, читать о себе критические заметки, в последнее время принявшие совершенно очевидный характер травли.» [15, с. 501]. А в конце статьи появляется короткое, очень искреннее признание: «Читатель, надеюсь, поверит, что. страшно.» [15, с. 508].

В это же время в его лирике сквозным оказывается образ загнанного, надломленного человека, одинокого в общем хаосе, в мировой пустыне и вселенской тьме. Космос дома сжимается до крохотной точки, которая уже не защищает, едва способна удерживать поэта в этом мире. По-видимому, обращаясь к жене, он пишет:

Не мечтай о светлом чуде: Воскресения не будет!

Ночь пришла, погаснул свет...

Мир исчезнул... мира нет...

Только в поле из-за леса За белесой серой мглой То ли люди, то ли бесы На земле и над землей...

Разве ты не слышишь воя:

Слава Богу, что нас двое!

В этот темный, страшный час, Слава Богу: двое нас!

Слава Богу, слава Богу,

Двое, двое нас с тобой:

Я - с дубиной у порога,

Ты - с лампадой голубой!

(«Не мечтай о светлом чуде.», зима 1930-1931 [2, с. 247]).

В этом стихотворении остро и с болью описана неустойчивость и слабость человека в ночной, враждебной стихии («дубина» лирического героя - нелепая защита от окружающих его дом бесов). Невозможно не проецировать этот образ не только на самого поэта, но и вообще на человека 30-х гг.

Подобную же способность отмечали и в поэтическом даре Тютчева: «.он остро чувствовал и художественно-гениально показал разложение, распад старого, устойчивого, “спокойного” мира, показал, не столько воспроизведя самую действительность, сколько отобразив чувства, ощущения, мысли человека, рожденные этой действительностью. Покоя нет, уюта нет - этой прославленной поэтической формулой можно определить внутреннюю <.> центральную тему тютчевской поэзии» [16].

«Покоя нет, уюта нет» вдвойне в поздней поэзии Клычкова. Если в лирике Тютчева проявляется чувство тревоги и неуверенности человека перед действительностью, то в поздней поэзии Клычкова это чувство становится доминирующим. Оно до такой степени концентрированно содержится в его стихотворениях, что не может не сообщаться читателю. В этом воздействии проявляется поэтическая сила Клычкова, неизбежно вписывающая его в ряд ярчайших художников первой трети ХХ в., с одной стороны, как органично воспринявшего

предшествующую традицию, с другой стороны, новаторски преобразовавшего её, созвучно своему времени.

ЛИТЕРАТУРА

[1] Шетракова А. Н. Проза С. Клычкова и В. Распутина: миф о крестьянском космосе и философия русского космизма : автореф. дис. ... канд. филол. наук. М., 2008. 215 с.

[2] Клычков С. Собрание сочинений : в 2 т. / сост.

: М. Никё, Н. М. Солнцева, С. И. Субботин. Т.

iНе можете найти то, что вам нужно? Попробуйте сервис подбора литературы.

1. М. : Эллис-Лак, 2000. 544 с.

[3] Клюев Н. А. Избранное. М. : ОГИ, 2009. 592 с.

[4] Есенин С. Ключи Марии // Есенин С. А. Полное собрание сочинений : в 7 т. М. : Наука : Голос, 1995-2002. Т. 5. Проза. С. 186-213.

[5] Силард Л. К вопросу об иерархии семантических структур в романе ХХ века: «Петербург» Андрея Белого и «Улисс» Джеймса Джойса // Нипдаго-8!ауюа. 1983. IX Междунар. съезд славистов. Киев, 1983. С. 297-313.

[6] Швецова Л. Андрей Белый и Сергей Есенин. // Андрей Белый. Проблемы творчества : Статьи. Воспоминания. Публикации / сост. : Ст. Лесневский, Ал. Михайлов. М. : Сов. Писатель, 1988.

[7] Есенин С. Собрание сочинений : в 3 т. / сост. : А. А. Козловский, Ю. Л. Прокушев. М. : Правда, 1970.

[8] Солнцева Н. М. Сергей Клычков // Русская литература 1910-1930-х годов. Портреты поэтов / ред.-сост. : А. Г. Гачева, С. Г. Семёнова. Т. 1. М. : ИМЛИ РАН, 2008. С. 100-130.

[9] Липкин С. Квадрига. М. : Кн. сад : Аграф, 1997. 638 с.

[10] Берковский Н. Ф.И. Тютчев // Н. Берковский. О русской литературе : сборник статей. Л. : Художественная литература, 1985. 384 с.

[11] Тютчев Ф. И. Стихотворения. Письма. Воспоминания современников. М. : Правда, 1988. 480 с.

[12] Солнцева Н. М. Китежский павлин. М. : Скифы, 1992. 423 с.

[13] Козырев Б.М. Письма о Тютчеве // Литературное наследство. Т. 97. Ф.И. Тютчев. Книга первая. М. : Наука, 1988. С. 73-131.

[14] Солнцева Н. М. «Поздняя лирика Сергея

Клычкова» // Два Сергея : сборник статей. М. : Дом-музей С.А. Клычкова, [1995]. С. 62-73.

[15] Клычков С. Собрание сочинений : в 2 т. / сост. : М. Никё, Н. М. Солнцева, С. И. Субботин). Т. II. М. : Эллис-Лак, 2000. 656 с.

[16] Петрова И. В. Мир, общество, человек в лирике Тютчева // Литературное наследство. Т. 97. Ф.И. Тютчев. Книга первая. М. : Наука, 1988. С. 13-69.

i Надоели баннеры? Вы всегда можете отключить рекламу.