Научная статья на тему 'Споры о методе в российской исторической науке в 1920-е годы'

Споры о методе в российской исторической науке в 1920-е годы Текст научной статьи по специальности «История и археология»

CC BY-NC-ND
242
67
i Надоели баннеры? Вы всегда можете отключить рекламу.
Ключевые слова
ГУМАНИТАРНОЕ ЗНАНИЕ / HUMANITARIAN KNOWLEDGE / КРИЗИС ПОЗИТИВИЗМА / CRISIS OF POSITIVISM / ТЕОРИЯ И МЕТОДОЛОГИЯ ИСТОРИИ / THEORY AND METHODOLOGY OF HISTORY / МАРКСИЗМ / MARXISM

Аннотация научной статьи по истории и археологии, автор научной работы — Долгова Евгения Андреевна

Статья посвящена проблеме выявления факторов и механизмов моделирования научной традиции. Обращаясь к определению науки как конкуренции идей (научных позиций и групп), автор анализирует понятие кризиса исторической науки, приходит к выводу о сосуществовании в проблемном поле 1920-х годов нескольких взаимоисключающих друг друга подходов.

i Надоели баннеры? Вы всегда можете отключить рекламу.
iНе можете найти то, что вам нужно? Попробуйте сервис подбора литературы.
i Надоели баннеры? Вы всегда можете отключить рекламу.

Debating the diversity of methods in Russian historical science (the 1920s)

The article considers the issue of revealing factors and mechanisms of modeling a scientific tradition. Refering to the definition of science as a competition of ideas (scientific positions and groups), the author analyses the concept of crisis in the historical science of the 1920s, concluding that in the problem field of the 1920s there existed several approaches which mutually excluded each other.

Текст научной работы на тему «Споры о методе в российской исторической науке в 1920-е годы»

Е.А. Долгова

СПОРЫ О МЕТОДЕ В РОССИЙСКОЙ ИСТОРИЧЕСКОЙ НАУКЕ В 1920-е ГОДЫ*

Статья посвящена проблеме выявления факторов и механизмов моделирования научной традиции. Обращаясь к определению науки как конкуренции идей (научных позиций и групп), автор анализирует понятие кризиса исторической науки, приходит к выводу о сосуществовании в проблемном поле 1920-х годов нескольких взаимоисключающих друг друга подходов.

Ключевые слова: гуманитарное знание, кризис позитивизма, теория и методология истории, марксизм.

В современном научном знании одним из наиболее перспективных подходов является изучение науки с точки зрения конкуренции идей (научных позиций и групп). Большое внимание при этом уделяется анализу факторов и механизма моделирования научной традиции, связанной преимущественно с набором авторитетных - классических - текстов и фигур1.

Одним из сюжетов, иллюстрирующих принцип моделирования научной традиции, представляется историографическая ситуация 1920-х годов. Этот период характеризуется параллельным развитием нескольких тенденций: влияния на российскую историческую науку общеевропейского кризиса позитивизма первой трети XX в.; трансформации кризисных тенденций в 1920-е годы; установления в качестве доминирующей теории исторического познания экономического материализма.

«Общим местом» историографии стало обозначение данного периода как «кризиса» исторической науки. При всем различии

© Долгова Е.А., 2013

* Статья подготовлена при поддержке РГНФ в рамках исследовательского проекта № 12-31-01232 а2.

его интерпретаций2 ученые сходятся в одном: кризис российской исторической науки поставил комплекс проблем, которые волновали всю европейскую историческую мысль; он стал проявлением наступавшего на рубеже Х1Х-ХХ вв., по определению Л. Февра, «великого кризиса человеческого духа». «Великая и драматическая теория относительности, потрясшая все здание науки», властно диктовала условие - «старые теории необходимо было заменить новыми»3.

По отношению к российской исторической науке понятие «кризис» впервые было использовано Р.Ю. Виппером, ведущим отечественным специалистом начала ХХ в. по истории античности. Так он назвал свой полемический сборник, увидевший свет в 1921 г.4 Как отмечает современный исследователь Г.П. Мягков, «трудно назвать иное историческое сочинение столь малого объема (37 стр.), изданное в удалении от столиц (Казань) далеко не массовым тиражом (3000 экз.), когда, казалось, более злободневными были глобальные вопросы власти, хлеба, мира, а не принципов научных изысканий, вокруг которого сразу же развернулся "бой за историю"5. В чем же была причина столь широкого интереса к работе?

Размышляя о своем опыте исследовательской и преподавательской работы, Р.Ю. Виппер выделял принципиальные вопросы эволюции основ исторического познания: о «нашей прежней исторической манере», путях ее «перемены», пытался уловить характер и причины резких поворотов в исторической науке. С точки зрения Р.Ю. Виппера, современная ему европейская и российская историческая наука оказались в кризисном состоянии из-за разразившихся в начале ХХ в. социальных катаклизмов: Первая мировая война и революция в России заставили усомниться в теории прогресса, до того «составлявшей чуть ли не главный догмат культуры XIX века»6. Другим симптомом кризиса согласно Р.Ю. Випперу стала переориентация исследовательских интересов научного сообщества, отказ от «тех научно-познавательных приемов, которые господствовали в период, лежащий позади нас, период "позитивизма"7». Бурные политические события современности, писал он, заставили ученых радикально изменить проблематику исследования: «Мы еще недавно спрашивали о состояниях, о жизни масс, о направлении интересов. Мы теперь хотим, прежде всего, знать события, роль личностей, сцепления идей»8. Наконец, актуальным стал и вопрос о роли познающего субъекта в процессе научного познания: ученые стремились «прежде всего дать себе отчет, определить, что мы сами

вносим в восприятие, в наблюдение фактов; с какими категориями приступаем мы к ним; какова во всем нашем знании о мире доля необходимых и неизбежных предрасположений нашей мысли»9. Таким образом, «кризис исторической науки» для Р.Ю. Виппера означал не упадок, а скорее отказ от прежнего понимания истории, попытку расширить поле исследований и выйти из теоретического тупика.

Ощущение того, что «старый метод» устарел, что необходим поиск новых «методологических оснований», прослеживается не только в научной литературе, но и в источниках личного происхождения того времени. Так, М.В. Нечкина в своем дневнике от 6 ноября 1919 г. писала: «Вся трагедия нашей науки в том, что в ней масса противоположных мнений кажется одинаково возможной. В ней есть страшная возможность доказывать и утверждать противоположное. <...> Тоска по методу поднимается в душе. И главное - не по тому методу, который дается профессорами на практических занятиях, а по какому-то другому. Тот метод, который преподносят нам, дает возможность доказать противоположное. Я все это еще очень смутно осознаю, но знаю, что меня не удовлетворяет он, что мне хочется чего-то другого»10. Убежденность М.В. Неч-киной в том, что в «старых» контурах науки решение волнующих ее проблем невозможно, подчеркивают строки ее дневника: «Я глубоко убеждена, что уже ничего не смогу приобрести на университетских практических занятиях. Они уже не дают мне ничего, кроме растущего убеждения в шаткости их исторического метода и необходимости работать как-то иначе <...> они [профессора] не мучаются методом, он для них положительно и твердо установлен, для них непреложны именно те стороны, которые вызывают во мне больше всего сомнения»11. В университетской науке, по мнению талантливой, критически мыслящей студентки, больше не было жизни, в ней были только «каста, мертвечина и личные счеты»12.

Специфика «кризиса метода» в российской исторической науке заключалась в том, что под влиянием внутриполитических событий в 1920-е годы кризисные тенденции подверглись деформации, приобрели еще большую остроту. М.Н. Покровский писал: «Моя личная судьба ничем не отличается от судеб всех живых историков, которые все переменили вехи в том или другом направлении. <...> На прежних позициях после 1917 г. остались только безнадежные академические засушины. Красный поток размыл и обнажил такие геологические глубины, которые не снились даже и марксистам: одни испугались этих глубин и полезли на старый берег <...> дру-

гие увидели перед собой материк такой глубины и твердости, что самые "смелые" их мечтания вчерашнего дня показались им детским лепетом»13.

По словам историка Н.И. Кареева, революция изменила «внешние условия», в которых стала развиваться наука. Он отмечал два противоречивых процесса: с одной стороны, бурное развитие «социального знания», выразившееся в увеличении массы литературы, появлении многочисленных журналов, «кратких учебников и пособий хрестоматийного характера»; с другой - приобретение марксизмом положения «государственного учения»14. Важно отметить, что эти процессы до конца 1920-х годов оставались в подвижном, размытом и внутренне поляризованном состоянии15. Главным источником напряжения между ними в институциональной сфере было противостояние традиционных и «красных» институций16; в области марксизма - расхождение между научным методом и политической идеологией, революционным критицизмом и легитимацией существующего, большевистского, порядка17; среди самих ученых - идейные и поколенческие разногласия18.

Идейный плюрализм 1920-х годов иллюстрирует дневник М.В. Нечкиной в казанский период ее жизни. На страницах источника прослеживается некоторая «мешанина» идей: записи юного историка, будущего классика советской исторической науки, свидетельствуют о ее интересе к социологии, биологии, психологии (в частности, фрейдизму), физиологии19. При этом для самого автора дневника противоречий не возникало, и в ворохе тем для нее был важен именно поиск метода: по ее словам, «все разнообразные темы спаяны одной - человек. А надо всем этим видимым хаосом, даже над единой спайкой "человек" царит один вопрос: как познавать мир? Именно как интереснее всего, потому что отвечает на вопрос, возможно ли познание. Как всегда на первом месте метод: не что, а как?»20. Однако постепенно М.В. Нечкина сосредоточила свое внимание на теории экономического материализма как предлагающей наиболее однозначные ответы на поставленные вопросы21.

Интерес молодого, «ищущего метод» исследователя к теории экономического материализма и готовность принять ее основные принципы вполне объяснимы. Гораздо сложнее обстоит дело с научной позицией ученых, чья творческая судьба оказалась искусственно «разорвана» на два периода революцией 1917 г.

В письме к историку Н.И. Карееву от 1923 г. один из его адресатов писал: «Не печальтесь особенно по поводу Вашего временного изъятия из обращения, ведь это частью уже случилось, частью

случится со всеми историками-немарксистами»22. А уже в 1928 г. ученый-марксист Н.Н. Андреев отмечал на страницах периодического издания: «В наших вузах безраздельно господствует марксизм. <...> Представители немарксистского направления не имеют возможности ни двигать вперед общественную науку, ни преподавать ее нашему юношеству»23. Казалось, в подобных условиях наиболее предсказуемой поведенческой практикой для исследователей, обусловленной прежде всего политическим фактором, была переориентация на марксизм24. При этом важно было не только овладение методологическим инструментарием марксизма, но и в первую очередь политическая лояльность ученых: «Недостаточно признавать, что история есть борьба классов <...> марксист лишь тот, кто не только признает факт борьбы классов, но и приемлет социалистическую революцию как ее неизбежный результат» 25.

По сути, после 1917 г. марксизм уже не воспринимался вне идеологического контекста и к 1930-м годам утратил импульс конкурирующего научного учения, превратившись в обязательный для усвоения догматический набор методологических установок. Методологическому «разброду и шатаниям» в «буржуазной» исторической науке ученые-марксисты противопоставляли концептуально-теоретическую целостность советской науки, опирающейся на принципы марксистско-ленинского учения. Как писал в 1933 г. В. Волгин, «историк-марксист <...> важнейшей своей задачей должен считать противопоставление методологическому хаосу, идеалистическим установкам современной буржуазной историографии строгих методологических принципов исторического материализма и выяснение тех перспектив, которые открывает перед наукой применение марксо-ленинского метода»26.

Подводя итоги, следует отметить, что 1920-е годы - это время конкуренции плюралистического и монистического подходов в методологии исторической науки. В силу причин политического характера альтернативные марксизму направления исторической мысли фактически не получили шанса на развитие. Важной вехой борьбы стала критика работ «старой профессуры» с позиций догматизированного марксизма, направленная на дискредитацию альтернативных марксизму течений в глазах молодого поколения исследователей. Итогом борьбы представляется искусственное «моделирование метода» посредством вытеснения из интеллектуального поля разнообразных течений обществоведческой мысли, заклейменных с помощью искусственно сформированного концепта «идеализм».

Примечания

1 См., например: Классика и классики в социальном и гуманитарном знании / Отв. ред. И.М. Савельева, А.В. Полетаев. М., 2009.

2 См.: Нечухрин А.Н. Смена парадигм в русской историографии всеобщей истории (90-е гг. XIX в. - 1917 г.). Гродно, 1992. Рукопись депонирована в ИНИОН РАН за № 47748 от 22.02.1993. С. 5-34; Дорошенко НМ. Философия и методология истории в России (конец XIX - начало XX века). СПб., 1997; Рамаза-нов С.П. Кризис в российской историографии начала XX века: В 2 ч. Волгоград, 1999-2000.

^ Февр Л. Бои за историю. М., 1991. С. 32, 34.

4 Подробнее см.: Мягков Г.П. Наставница в роли ученицы: теоретические исследования Р.Ю. Виппера в координатах науки и идеологии // Рубеж: альманах социальных исследований. 1994. № 5. С. 59-68.

5 Там же. С. 59.

6 Виппер Р.Ю. Кризис исторической науки. Казань, 1921. С. 15, 17, 29.

7 Виппер Р.Ю. Несколько замечаний о теории исторического познания // Виппер Р.Ю. Две интеллигенции и другие очерки: сборник статей и другие лекции: 1900-1912. М., 1912. С. 26.

8 Виппер Р.Ю. Кризис исторической науки. С. 13.

9 Там же. С. 27.

10 Дневник М.В. Нечкиной: Казанский университет, 1917-1924 гг. Казань, 2003. С. 41-42.

11 Там же. С. 43.

12 Там же. С. 60.

13 Под знаменем марксизма. 1924. № 10-11. С. 211.

14 Кареев Н.И. Основы русской социологии. СПб., 1996. С. 287.

15 См.: Дмитриев А.Н. «Академический марксизм» 1920-1930-х годов: западный контекст и советские обстоятельства // НЛО. 2007. № 88. URL: http://www.nIobooks.ru/rus/magazines/nIo/196/722/724 (Дата обращения: 04.12.2012).

16 См.: David-Fox M. Revolution of the Mind: Higher Learning among the Bolsheviks, 1918-1929. Ithaca, 1997.

17 См.: Marcuse H. Soviet Marxism. N.Y., 1958; Gouldner A.W. The Two Marxisms. N.Y., 1980.

18 См.: Сидорова Л.А. Смена поколений историков и инновационные процессы в отечественной исторической науке // Связь веков: исследования по источниковедению истории России до 1917 г.: памяти профессора А.А. Преображенского: сб. ст. М., 2007. С. 428-442; Она же. Межличностные коммуникации трех поколений советских историков // Отечественная история. 2008. № 2. С. 129-137.

19 См.: Бикташева А.Н. «Мой дневник. это большей частью дневник моих переживаний, моего внутреннего мира»: из личных дневников академика М.В. Нечкиной // Дневник М.В. Нечкиной... С. 13-14.

20 Дневник М.В. Нечкиной... С. 81.

21 Там же. С. 82.

22 НИОР РГБ. Ф. 119. К. 10. Д. 126-127. Л. 3.

23 Андреев Н. Методологические проблемы истории // Записки научного общества марксистов. 1928. № 2 (10). С. 71.

24 По мнению А.Н. Дмитриева, предложившего концепцию «академического марксизма», дело далеко не всегда было только в показной лояльности и желании спокойно продолжать свои исследования, подверстав их под принципы марксистского мировоззрения, - как и молодому поколению, ученым «старой школы» марксизм зачастую виделся как наиболее перспективный подход, выход из методологического кризиса. См.: Дмитриев А.Н. Указ. соч.

25 Буржуазные историки Запада в СССР (Тарле, Петрушевский, Кареев, Бузескул и др.): [Доклад Н. Лукина] // Историк-марксист. 1931. № 21. С. 49.

26 Волгин В. Методологическая дискуссия на Варшавском конгрессе // Борьба классов. 1933. № 10. С. 24.

i Надоели баннеры? Вы всегда можете отключить рекламу.