Вестник Челябинского государственного университета. 2014. № 11 (340). Философия. Социология. Культурология. Вып. 32. С. 135-140.
СОЦИОЛОГИЯ
С. С. Логиновский
СОЦИАЛЬНАЯ МЫСЛЬ И СОЦИОЛОГИЯ: КОНТРАДИКТОРНОСТЬ ИЛИ СУБОРДИНАЦИЯ?
Рассматривается отношение 'социальная мысль - социология'. Критикуется традиционная модель, согласно которой они находятся в отношении контрадикторности. Вместо нее предлагается новая модель, согласно которой социология является одной из возможных парадигм осмысления социальной реальности и находится, наряду с другими парадигмами, как вид, в отношении подчинения к ближайшему роду - социальной мысли.
Ключевые слова: социальная мысль; социология; наука; Т. Кун; парадигма; контрадик-торность; субординация.
В настоящее время все случаи рефлексии над коллективной жизнью людей делят на две хронологически неравные части: на социальную мысль, зародившуюся в глубокой древности, и на социологию, созданную Огю-стом Контом в XIX веке. При этом предполагается, что социальная мысль и социология находятся в отношении контрадикторности1. Основанием для такого разделения является эпистемологический статус знания: социология - это научное знание об обществе, а социальная мысль - знание не научное.
Конкретизируя это положение, известный социолог А. Б. Гофман выделяет ряд «эпистемологических критериев» для различия социологии и социальной мысли. Прежде всего, научность социологии проявляется в оперировании научными фактами, которые являются результатом специальной обработки реальности, особыми идеализированными объектами. Далее, «как и всякая наука, социология основана на понятийном аппарате и, шире, теоретическом осмыслении реальности. Это систематизированное знание, отличное от хаотичного набора различных сведений... Оно формулируется в более или менее универсальных высказываниях, называемых номологическими: законах, законо-
мерностях, принципах, зависимостях, частных обобщениях... Подобные высказывания предполагают определенные процедуры доказательства, проверки и опровержения»2.
Тесно связан с эпистемологическими критериями этический критерий. Он предполагает, что социология, в отличие от социальной мысли, характеризуется установкой, согласно которой познание является высшей ценностью. Ради достижения объективного знания социолог в процессе своей познавательной деятельности должен абстрагироваться от всех своих пристрастий, от своих религиозных, политических и т. п. предпочтений.
В социальной мысли, напротив, различного рода ценности - религиозные, нравственные, политические - не просто существуют, но и организуют эту разновидность знания об обществе. Если социология как наука бесстрастно описывает, объясняет и предсказывает поведение изучаемого объекта, то социальная мысль интересуется не только и даже не столько этим, сколько построением моделей правильного, идеального общественного устройства. Говоря иначе, социальная мысль интересуется не столько сущим, сколько должным. Даже обращаясь к сущему, она рассматривает его сквозь призму должного,
т. е. оценивает сущее, причем, как правило, критически.
Конечно, современные социологи, отрицающие научный статус социальной мысли, тем не менее, признают, что она имела и имеет определенное положительное значение. Нередко указывается даже на преимущества социальной мысли перед социологией, причем эти преимущества видят именно в её ненаучных особенностях. Например, А. Б. Гофман считает, что социальная мысль лишена многих «комплексов» социологии (стремления сохранять предметную и методологическую чистоту, строгое следование стандартам научности) и поэтому для нее прозрачны различного рода междисциплинарные границы, на которых нередко «сосредотачиваются важнейшие проблемы социальной жизни. Социальная мысль, не озабоченная постоянным поиском доказательств обоснованности своих утверждений, заключает в себе большой эвристический потенциал, имеющий существенное значение и для социологии»3. Однако, несмотря на подобные суждения, в целом социологи воспринимают социальную мысль как нечто несовершенное, имеющее значение лишь как необходимое условие появления полноценного - научного - знания об обществе - социологии.
Несмотря на то, что подобное видение отношений между социальной мыслью и социологией является общепринятым, современное состояние научного знания позволяет предположить, что различия между социальной мыслью и социологией как минимум преувеличены. По мысли Ю. Н. Давыдова, социальная теория не только XVII и XVIII веков, но и эпохи Средневековья, не говоря уже о греко-римской античности, была далеко не такой уж «мифологичной», религиозной и утопической, как пытались представить ее Конт и Маркс, одинаково претендовавшие на лавры создателей «подлинной науки об обществе»4. Исследователь не без оснований считает, что создатели социологии сознательно преуменьшали возраст науки об обществе, «ведь только таким образом каждый из крестных отцов "подлинной науки об обществе" мог безбоязненно присваивать не столь уж скудное наследие этой явно великовозрастной девицы, попутно обесценивая то, что присвоить не удалось»5. Такие используемые для этой цели характеристики социальных теорий прошлого, как 'мифологизм', 'рели-
гиозный обскурантизм' и 'утопизм', есть не более чем оценочные суждения мыслителей эпохи Просвещения, которые создали мировоззренческое (идеологическое) обоснование как для естествознания Нового времени, так и для подражающей этому естествознанию «социальной физики».
Действительно, с одной стороны, те признаки, которые якобы отличают социологию как научное знание об обществе от донаучной социальной мысли, в действительности наличествуют и в социальной мысли. У древних и средневековых мыслителей есть и эмпирические наблюдения, и понятийный аппарат, и теоретическое осмысление социальной реальности, и определенные процедуры доказательства, проверки и опровержения (пусть и не всегда тождественные новоевропейским научным стандартам), одним словом - рациональное осмысление социальной действительности. Это признают и представители социологи, в лице М. Вебера констатируя, что ещё во времена Платона «впервые был открыт для сознания смысл одного из величайших средств всякого научного познания - понятия. Во всем своем значении оно было открыто Сократом. И не одним им. В Индии обнаруживаются начатки логики, похожие на ту логику, какая была у Аристотеля»6.
Но ещё важнее другое обстоятельство - социальная мысль обладает своей собственной стандартом (точнее - стандартами, поскольку существуют различные варианты социальной мысли) рациональности. Обозначая донаучный вариант осмысления мира обобщающим термином 'миф', К. Хюбнер отмечает, что «миф обладает своей собственной рациональностью, которая реализуется в рамках его собственных понятий об опыте и разуме <...> Соответственно миф обладает своей собственной формой систематической гармонизации: он упорядочивает явления в их взаимосвязи, использует "логику" своего "алфавита" и свои фундаментальные структуры (Gestalten)»7. В современной науке подобное восприятие мифа является общепризнанным. Обсуждается лишь, что именно собой представляет эта альтернативная логика и может ли она быть адекватно выражена в понятиях новоевропейской науки8.
С другой стороны, ненаучные особенности социальной мысли, якобы успешно изжитые социологией, в действительности присутствуют и в этой «подлинной науке об об-
ществе». Не только в социальной мысли, но и в социологии есть место для религиозно-метафизических, нравственных, политических и прочих ценностей и основанных на них оценках. Как отмечает Лео Штраус, пользоваться беспристрастным, лишенным оценок (и, стало быть, стоящих за ними ненаучных метафизических допущений) языком не смог даже такой бескомпромиссный сторонник «свободы от оценок», как Макс Вебер. В его работах Лео Штраус находит множество оценочных суждений, таких как «великие личности», «несравненное величие», «непревзойденное совершенство», «возвышенный характер этических требований», «чистое и глубокое убеждение»9.
Очевидно, что за этими (как и любыми другими) оценками стоят научно недоказуемые, принимаемые на веру ценности, являющиеся предпосылками (часто неосознаваемыми) и оценок, и всех остальных суждений. Наличие подобных вненаучных предпосылок у ученых, в том числе социологов, сегодня ни для кого не секрет. Общеизвестно, что социология XIX века была «зачарована» идеей Прогресса, которую О. Конт называл «истинно основным догматом [выделено мной. - С. Л.] человеческой мудрости как практической, так и теоретической»10. Прекрасный анализ этого и других догматов социологии XIX века дан в статье Ю. Н. Давыдова «Мета-теоретические устои социологии XIX века». Этот анализ позволяет автору говорить о целом «метатеоретическом "комплексе" социологии XIX века, в котором на общей почве "социологического реализма" слились обожествление науки Нового времени и абсолютизация идеи Прогресса, обусловившие еще одну черту этого культурно-исторического типа социально-научного знания - редукци-онизм»11.
Социологи ХХ века, хотя и осознавали проблематичность многих положений предшествующего этапа развития социологии, во многом продолжали следовать им, одновременно создавая свои собственные «ме-татеоретические допущения». Хотя времени с момента окончания ХХ века прошло сравнительно немного и созданные тогда теории еще не стали достоянием истории (что затрудняет их анализ), всё же примеры таких «метатеоретических допущений» указать можно. Показательный пример - анализ А. У. Гоулднером одной из ведущих теорий
ХХ века - функционализма Т. Парсонса и его последователей12.
Метафизические допущения присутствуют и в социологических рекомендациях относительно изменений общества. Хотя нередко подчёркивается, что в социологии разработка рекомендаций относительно путей воздействия на социальные процессы, в отличие от социальной мысли, базируется на исследовании «реальных тенденций» (А. Б. Гофман), а не того, что представляется желаемым или должным, в действительности практические рекомендации социологии поразительно похожи на построения социальных мыслителей. И это относится не только к очевидно утопическим социальным проектам О. Конта и К. Маркса. Если другие, более поздние социологи, и кажутся по сравнению с ними реалистичными, то это зачастую объясняется тем, что, в отличие от О. Конта, К. Маркса и подобных им критически настроенных по отношению к наличной действительности мыслителей, «реалисты» в целом довольны существующим порядком вещей и поэтому склонны занимать в отношении наличествующей социальной действительности апологетическую позицию. Хорошим примером подобной ангажированности служит объяснение социального неравенства в структурном функционализме. Несмотря на то, что даже для обозначения проблемы социального неравенства в нем используется нейтральный - заимствованный в естественных науках - термин 'стратификация', на деле речь идет не о беспристрастном рассмотрении проблемы, а об апологии существующего социального порядка.
Представляется, что ангажированность любого мыслящего человека (не ангажированность конкретным набором идей, здесь выбор есть, а ангажированность как таковая) является неизбежной. В самом деле, стоит только задать простой вопрос: «что такое реальные тенденции?», «что в данном случае означает слово "реальные"?», и проблематичность данного понятия, его ценностная метафизическая «нагруженность» станет очевидной. Очевидно, что в данном контексте слово 'реальные' означает «потенциально возможные», «осуществимые на практике» тенденции развития социальной реальности. Но, во-первых, в действительности существует множество возможных («реальных») вариантов развития событий. Во-вторых, что еще более важно, сам перечень того, что представляется
реальным, определяется не столько самой реальностью, сколько мировоззрением составляющего этот перечень человека. Для Платона осуществимость его проекта идеального общества была более чем реальной, иначе бы он не ездил в Сиракузы. Как убедительно показывает нам современный конструктивизм, если социальное и не сводится полностью к феномену, сконструированному людьми, то все же оно в значительной степени зависит от человеческого восприятия, от представлений людей о том, что реально, а что нет.
Одним словом, как резюмирует Л. Штраус, «вопросы, которые мы задаём общественным феноменам, зависят от направления нашего интереса или от нашей точки зрения, а последние - от наших ценностных представлений. Но ценностные представления исторически относительны. Следовательно, суть общественной науки радикально исторична, ибо концептуальные рамки общественных наук целиком определяются ценностными представлениями и направлением интереса. Соответственно, бессмысленно говорить о «естественной системе отсчёта» или ожидать окончательной системы основных понятий: все системы отсчёта эфемерны»13. Не зависимо от того, проводиться ли социологами эмпирическое исследование общества или нет, ему предшествуют и его определяют некоторые априорные представления об обществе и людях, субъективное отношение (нередко весьма эмоциональное) исследователя к ним. «Не означает ли это, - задаёт риторический вопрос А. У. Гоулднер, - что на наших глазах проделывается фокус. [когда. - С. Л.] выдвигается требование, чтобы то, что открывает социология в социальном мире, было ограничено теми предпосылками, которые социология уже выдвинула относительно него априори, или зависело от них»14.
Указанные недостатки не являются проблемой исключительно социологии, они есть проблема науки как проекта эпохи Модерна. Они присущи социологии именно потому, что она искренне и небезуспешно пытается следовать новоевропейскому стандарту научности. Суть этого проекта связана с убеждением, что ученый способен абстрагироваться от всех субъективных моментов, от всех своих страстей и привязанностей, т. е. от самого себя как представителя конкретного общества и культуры. Предполагалось, что ученый способен достичь состояния полной незаин-
тересованности, объективности, социокультурной необусловленности, находясь в котором он и описывает реальность такой, какая она есть «сама по себе». При этом считали, что достигается подобное состояние сравнительно легко, практически автоматически: «главная сила нашего организма, - пишет О. Конт, - исправляет в умах ученых, иногда непроизвольно, неполноту и узость общего направления нашего века»15.
С современной точки зрения, этой концепции присуще множество недостатков, и главный из них - неосуществимость. Познание не может начаться с нуля, на основе недоверия ко всем традициям. Напротив, оно предполагает вписанность познающего индивида в одну из них16. Поэтому всякая система знаний основывается на некоторых мировоззренческих предпосылках или допущениях, которые либо принимаются как очевидные (и потому не нуждающиеся в обосновании), либо вообще не осознаются. Каждый исследователь, осознано или неосознанно, выбирает те или иные мировоззренческие установки. Выбор этот практически всегда обусловлен «субъективными» предпочтениями исследователя, связанными с его социокультурным окружением. И выбор О. Конта и его последователей ничем не лучше и не хуже выбора других представителей социальной мысли.
В связи со всем сказанным уже не покажется чрезмерным утверждение отечественных социологов Ю. Г. Волкова и И. В. Мостовой о том, что социология, строго говоря, не является наукой. С точки зрения позитивистского подхода, наукой является лишь скрупулезное собирание «фактов», любая же попытка их систематизации и объяснения рано или поздно приводят к «научным революциям», показывающим, «что Земля не настолько плоская, как всесторонне обосновала наука, и что в лучшем случае всё предыдущее знание описывало "частные случаи" доселе неизвестных (точнее, не изученных нами) закономерностей. Собственно, - подытоживают Волков и Мостовая, - развитие социологии подтверждает, что её претензии на "научность" сначала были довольно необоснованным притязанием, впоследствии превратились в добросовестное заблуждение, а затем стали источником вполне осознанной (и весьма лукавой) мифологизации»17.
Конечно, работы социологов содержат и объективные знания (как, впрочем, и со-
чинения представителей социальной мысли). Можно даже допустить, что количество таких знаний в социологии больше, чем в социальной мысли. Но это, как справедливо замечает Давыдов, не даёт социологии «право третировать все предшествующее ей социологическое знание как "до-", а то и вовсе "ненаучное". Ее научность столь же относительна, сколь относительна и научность всех иных разновидностей социальной теории, получивших свое научное достоинство от соответствующих типов науки, в культурно-исторических рамках которых они возникали, развивались и, наконец, исчерпывали свой научный потенциал, разделяя судьбу соответствующей формы "научности"»18.
Все сказанное позволяет выдвинуть иное видение взаимоотношений социальной мысли и социологии. По мнению автора, более удачным (нежели господствующая ныне дихотомия) объяснением взаимоотношений социологии и социальной мысли является концепция Томаса Куна, изложенная им в работе «Структура научных революций». С этой точки зрения подход к обществу современных социологов (со всеми возможными вариантами) оказывается лишь одной из множества парадигм осмысления социального бытия. При этом, как подчёркивает Т. Кун, говорить о превосходстве, большей истинности (объективности) той или иной парадигмы невозможно. Чем более глубоко, пишет американский философ, историки науки изучают отвергнутые современной наукой научные теории прошлых эпох, тем очевиднее, что они были не менее научными, чем современные научные теории. «Если эти устаревшие концепции следует назвать мифами, то оказывается, что источником последних могут быть те же самые методы, а причины их существования оказываются такими же, как и те, с помощью которых в наши дни достигается научное знание. Если, с другой стороны, их следует назвать научными, тогда оказывается, что наука включала в себя элементы концепций, совершенно несовместимых с теми, которые она содержит в настоящее время <.> Устаревшие теории нельзя в принципе считать ненаучными только на том основании, что они были отброшены»19. Сказанное в полном объёме применимо и к социальной мысли (в различных её вариантах), которая находится в таком же отношении к социологии, как
физика Аристотеля к физике Ньютона или Эйнштейна.
Другими словами, между понятиями 'социология' и 'социальная мысль' имеет место быть не контрадикторность, а субординация, где социальная мысль является родовым понятием, включающим как вид (наряду со многими другими видами) социологию. При этом существовавшие в древности и в средние века варианты осмысления социального бытия обозначают именем рода ('социальная мысль') с прибавлением видообразующего признака (например, 'социальная мысль Аристотеля'). И только для варианта осмысления социального бытия, ориентирующегося на стандарт научности новоевропейского естествознания, используется особое название ('социология'), призванное выделить его из ряда других вариантов.
Некоторые авторы, понимая условность такого выделения, считают возможным использовать термин 'социология' в качестве родового понятия (оказывающегося в этом случае эквивалентным понятию 'социальная мысль') для обозначения любых вариантов осмысления социального бытия. По мнению автора данной статьи, в этом нет необходимости. Название 'социология' может быть удержано как вариант осмысления социального бытия, ориентирующегося на стандарт научности новоевропейского естествознания. Необходимо лишь помнить, что социология как вид социальной мысли отличается от любого другого вида социальной мысли не большей степенью достоверности (доказанности, истинности), а иной «совокупностью убеждений, ценностей, технических средств и т. д.», задающих специфическое видение социальной реальности. Поэтому «выбор между конкурирующими парадигмами оказывается выбором между несовместимыми моделями»20, выбором, предполагающим акт веры, какие бы рациональные аргументы для обоснования этого выбора ни приводились.
Сказанное относится не только к развитию науки или к паре 'социология / социальная мысль', но и к большей по объёму паре (видами которой является первая пара) - 'наука / ненаучные формы знания'. Как справедливо замечает Хюбнер, применение научного метода к самой науке показывает, что не только в случае с мифом, но и в случае с наукой, мы имеем дело с системами знаний, делающими возможным опыт, по причине чего
опыт не может быть источником суждений об этих системах. «То же самое может быть сказано и о разуме. Оба они, опыт и разум, и тем самым критерии истины и реальности изначально соподчинены между собой с помощью частных представлений о причинности и времени. И нет ничего более неверного, чем приписывать мифу, как это часто происходит, статус иррационального, а науку противопоставлять ему в качестве рационального... Мифологический и научный опыт, мифологический и научный разум являются в известном смысле несоизмеримыми»21 в значении, которое вкладывает в это слово Т. Кун, со всеми вытекающими из этого следствиями, главным из которых является недопустимость отрицания какой-либо формы знания только лишь за её несоответствие стандартам новоевропейского естествознания.
Закономерным итогом всего сказанного являются следующие слова Ю. Н. Давыдова. «Сегодня, - пишет он, - мы, по всей видимости, присутствуем при последних минутах невероятно долгого, растянувшегося более чем на сотню лет, прощания с тщеславной просветительской иллюзией, согласно которой те люди, что жили до нас, непременно должны были быть глупее нас и уж, во всяком случае, должны были уступать нам в смысле "научности" их представлений об обществе»22. Вместо этого приходит понимание, что опыт иных культур, иное видение общества ценны не только как уникальная часть общечеловеческой культуры, но и как важное подспорье в деле решения проблем современного общества.
Примечания
1 Давыдов, Ю. Н. Исторический горизонт теоретической социологии // История теоретической социологии : в 4 т. Т. 1. М., 1997. С.15-16.
2 Гофман, А. Б. Семь лекций по истории социологии // Гофман, А. Б. Классическое и современное. Этюды по истории и теории социологии. М., 2003. С. 21.
3 Гофман, А. Б. История социологии и история социальной мысли : общее и особенное // Гофман, А. Б. Классическое и современное. Этюды по истории и теории социологии. М., 2003. С. 359-360.
4 Давыдов, Ю. Н. Исторический горизонт теоретической социологии. С. 11.
5 Там же. С. 16.
6 Вебер, М. Наука как призвание и профессия // Вебер, М. Избранные произведения. М., 1990. С. 716. Правда, далее Вебер подчёркивает, что только на Западе (в античной Греции и, особенно, начиная с эпохи Возрождения, то есть рождения Современности) все эти достижения начинают играть заметную роль.
7 Хюбнер, К. Критика научного разума. М., 1994. С. 320.
8 См. сравнительно полный обзор различных точек зрения: Мелетинский, Е. М. Поэтика мифа. М., 2000. С. 12-162; Найдыш, В. М. Философия мифологии. XIX - начало XXI в. М., 2004.
9 Штраус, Л. Естественное право и история. М., 2007. С. 53.
10 Конт, О. Дух позитивной философии // Западно-европейская социология XIX века. Тексты. М., 1996. С. 54.
11 Давыдов, Ю. Н. Метатеоретические устои социологии XIX века // Социс. 1998. № 8. С. 22.
12 Гоулднер, А. У. Наступающий кризис западной социологии. СПб., 2003. С. 201-390.
13 Штраус, Л. Естественное право и история. С. 42.
14 Гоулднер, А. У. Наступающий кризис западной социологии. С. 53-54.
15 Конт, О. Курс положительной философии // Западноевропейская социология XIX века. Тексты. М., 1996. С. 116.
16 Лекторский, В. А. Теория познания (гносеология, эпистемология) // Вопр. философии. 1999. № 8. С. 76-77.
17 Волков, Ю. Г. Социология / Ю. Г. Волков, И. В. Мостовая. М., 1999. С. 81-82.
18 Давыдов, Ю. Н. Исторический горизонт теоретической социологии. С. 12.
19 Кун, Т. Структура научных революций. М., 1975.С. 18.
20 Там же. С. 125.
21 Хюбнер, К. Критика научного разума. С. 320.
22 Давыдов, Ю. Н. Исторический горизонт теоретической социологии. С. 22-23.