Научная статья на тему 'Семантика пустыни в русской литературе эпохи романтизма'

Семантика пустыни в русской литературе эпохи романтизма Текст научной статьи по специальности «Языкознание и литературоведение»

CC BY
1585
123
i Надоели баннеры? Вы всегда можете отключить рекламу.
Ключевые слова
ПУСТЫНЯ / ПУСТЫННИК / БЕГСТВО / РОМАНТИЧЕСКАЯ ЛИТЕРАТУРА / DESERT / ANCHORET / FLIGHT / ROMANTIC LITERATURE

Аннотация научной статьи по языкознанию и литературоведению, автор научной работы — Федосеенко Наталья Геннадьевна

Автор статьи обращается к семантике лексемы «пустыня», опираясь на духовную литературу, анализирует романтические произведения с учетом эволюции романтической литературы. Сделан выход и к реалистическим произведениям начала XIX в. В начале века писателей интересует экзотический и нереальный мир пустыни. В ходе развития литературы пустыня становится не только географически конкретной, но и возвращаются духовные ценности, связанные с пустынножительством.

i Надоели баннеры? Вы всегда можете отключить рекламу.
iНе можете найти то, что вам нужно? Попробуйте сервис подбора литературы.
i Надоели баннеры? Вы всегда можете отключить рекламу.

Semantics of desert in the Russian literature of romanticism epoch

The author of article researches the semantics of "desert" lexeme, drawing on spiritual literature, analyzes romantic works in view of evolution of romantic literature and touches upon realistic works of the beginning of the 19th century. At the beginning of the century exotic and unreal world of desert interested writers. In the process of the literature development desert becomes not only geographically defined, but also cultural values connected with life of an anchoret are renewed.

Текст научной работы на тему «Семантика пустыни в русской литературе эпохи романтизма»

Н. Г. Федосеенко

СЕМАНТИКА ПУСТЫНИ В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ ЭПОХИ РОМАНТИЗМА

Лексема «пустыня» имела изначально разное семантическое наполнение1. Прежде всего, это географическая пустыня, с песком и зноем, связанная либо с одиночеством человека, либо с его испытанием. В семантике слова заложена «пустота» «дотварного» мира, чистота, поэтому вне мира людского возможна встреча равно с Богом и Дьяволом. Искушение Иисуса проходит в пустыне не случайно, подчеркивается тем самым и Его одиночество, и это испытание только Его. Избранность и одиночество Христа среди мира людей с его суетностью предсказаны вновь через образ пустыни пророком Исаией: «глас вопиющего в пустыне» (Мф. 3, 3).

В агиографической литературе сохранилось значение места испытания человека, трудного для жизни, в котором и выстраивается скит для уединенного служения Богу, однако образ пустыни начинает терять свою ландшафтную конкретность. Пустынь — любое уединенное место2, посему пустынника могут посещать медведи и другие вовсе не пустынные обитатели окружающей скит среды.

В духовных стихах уже полностью теряется топографическая конкретность пустыни. Это место одиночества и уединения, которое скорее связано с лесом (дубравой), чем с песками. Вероятно, этот семантический сдвиг объясняется географически: в центральной России, особенно на уровне внелитерагурного сознания, хронотоп пустыни легко замещался хронотопом леса (одиночество, уединение, таинственность и возможная опасность внешнего мира): «Во зеленой во дубраве есть частые древа — со мной будут думу думати; на древах есть мелкия листья — со мной станут говорити»3.

Но это и место переходное от земли к раю. Происходит своеобразный обряд инициации: для тех, кто выдержал испытание, пустыня из неласковой и суровой земли становится местом прекрасным и радостным. Она наполняется цветами и «виноградием»4. Оставаясь удаленной от мира, пустыня обретает сказочную красоту и изобилие, становясь «предтечей» рая. С развитием христианства и церкви на Руси пустынь и монашеское житье, изначально разведенные (монастырь мог быть основан пустынником, но это уже не пустынь в прямом значении слова: уход святого в непригодное для жизни место), становятся синонимами.

Первые произведениями литературы XIX в., где начинает звучать мотив пустыни, переводы баллады Голдсмита «The Hermit” («Отшельник»). Любопытно, что во всех русских переводах, начиная с прозаического «Векфилдского священника» Н. И. Страхова 1786 г.5, используется слово «пустынник», а не «отшельник», как требовал того подстрочник. У Страхова Н. И. совмещаются географическое пространство («осыпается подо мною песок и разстояние новые полагает преграды <.. .> едина гибель там <...>») с темами уединения и святости пустынника, о чем свидетельствует и высокая лексика: «агнца», «предвечное Бытие», «обиталище, в коем небо и мудрость водворили покой»6.. Однако пустыня — скорее метафора страстной любви, чем сюжетообразующий компонент, поскольку в конце текста речь идет только о любви; о топографии пространства, уединении

© Н. Г Федосеенко, 2009

и схимничестве забывается. П. Политковский в 1809 г. «во всем он как бы отталкивается от перевода Страхова»7, но сохраняет только одно значение пустыни («Сии места, где обитает / Небесна благодать и ты»).

В свете заявленной проблемы наиболее интересен перевод В. А. Жуковского 1812 г., в название баллады уже вынесено одно из значений — «Пустынник». Как отметил В. А. Топоров, Жуковский «смягчил язык страсти», «несколько затушевал отдельные детали, казавшиеся, видимо, слишком смелыми»8. Добавим — и расширил семантику пустыни: это пустынь («пустыни житель, святой анахорет»), это и экзотический мир, подчеркивающий одиночество героя в мире без людей (пустыня от слова «пусто»), поэтому с семой пустыни связана и тема смерти:

В пустыню он помчал Свою любовь, свои мученья —

И там в слезах увял.

Итак, в эпоху преромантизма становится важной пустыня как место уединения героя в мире без людей, при этом теряется топографическая конкретность пространства. Теряется и значение пустыни: несколько парадоксальна подмена уединения богомольца, ушедшего от сует, уединением счастливых влюбленных.

В 1820-е гг. для литературы становится значимой географическая конкретность пустыни как безлюдного и мало пригодного для жизни пространства, что связано с романтической эстетикой бегства — в экзотический мир, в топографическое место «без людей». В первой романтической поэме А. С. Пушкина «Кавказский пленник» (1820) сила чувства черкешенки выражается в желании: «Скрываться рада я в пустыне / С тобою, царь души моей!»9. Пушкин с его склонностью к реалистичности вводит в поэму образ географического плана10.

Слово Пушкина было услышано, и аноним в поэме 1828 г. «Любовь в тюрьме» развернул мотив пустыни: герои пытаются бежать в пустыню, «безводную и безлесную», с «тяготою солнца знойного». Вторая часть поэмы так и называется «Пустыня». Однако географическое пространство напоминает сказочную топографию, восходящую к духовным стихам11, поскольку идущие на поклонение насадили в пустыне целые рощи, здесь журчат ручьи, растут цветы и летают стрекозы12. Отметим еще один возможный вариант пребывания в пустыне: паломники выступают в роли сеятелей, не в притчевом, но в буквальном значении этого слова — насеяли / насадили сады.

Впрочем, трудно судить о топографических особенностях описываемого пространства, поскольку чего в пустыне только нет: и горы есть («дикие высоты пустынные»), и плоды растут (айва, гранаты), и грозы здесь бывают, загадочна флора (растут пальма, явор, дуб), дубравы сменяются лесами и т. д. Не случайно мечта героя: «... раз бы поглядеть / В пустыне на красу природы, <.> На горы, на леса, на воды»13.

Впрочем, в поэме лексема «пустыня» нередко подменяется лексемой «степь» в качестве синонимичной14, но и степь описана не в топографических реалиях.

Пустыня связана с темой уединения влюбленных, как и у Пушкина:

О, если сердца твоего Боишься над собою власти,

В пустыню не неси его —

Все сильные пустынны страсти В уединенье их вводить.

И далее:

Ужель не сильны были вы Сокрыть в убежищах пустынных Блаженство двух сердец невинных От света, злобы и молвы.

(Здесь и далее курсив в цитатах наш — Н. Ф.).

Счастье в пустыне сменяется насильственным возвращением беглецов в мир людей, где сразу же погибает героиня. Итак, пустыня несет жизнь и героям, и природе, в отличие от губительного общества, соприкасаясь тем самым со значением пустыни в духовных стихах.

Как и в древнерусских текстах, пустыня — место одиночества человека. Романтизм, культивирующий одиночество, не мог не использовать этот мотив. Так, пленник в поэме Мошкова, оказавшись среди разбойников в России, «к пустыне привыкал». Психологическое состояние, поскольку топографически пустыне не соответствует описание природы («брега, скалы крутые», «темный лес», «бор»). Так же воспринимает разбойничий мир и Мария, нашедшая Мстислава «в пустыне сей глухой».

В романтической поэме при обращении к мотиву пустыни практически утрачивается значение пустыни15, что отмечалось в преромантизме, значимы мотивы одиночества, уединения, страсти. С интересом русской романтической поэмы байронического типа к экзотике авторы пытаются пустыню связать с топографическими особенностями, однако географическая пустыня их все-таки не интересует.

Для романтической повести в стихах важна оппозиция: свет — пустыня для мыслящего и чувствующего человека16.

Романический поэмный герой погибал где -то в пути, героини—нередко в море. Не столь важна была семья (если трагически не погибал близкий человек, и его смерть не требовала отмщения, на чем и держался сюжет). В романтической повести в стихах больше бытовых деталей, важна семья, поэтому появляется достаточно устойчивое употребление лексемы, связанное с кладбищем как с традиционно пустынным местом17.

В стихотворной повести появляется и топографически более конкретный образ пустыни. Ясно, по крайней мере, что место это знойное18 и песчаное19.

Наконец, с внесением христианских мотивов возвращается утраченное было литературой значение пустыни. В пустынь автор советует удалиться младшей сестре в «Изгнаннике» Е. Шаховой20.

Итак, романтическая поэма и повесть в стихах выстроили семантический ряд, связанный с пустыней. Большая часть значений так или иначе обусловлена бегством и одиночеством героя, отсюда пустынным миром без людей могут быть «леса, скалы, равнины»21, впрочем, появляются и иные значения для сравнения, большей эмоциональности, для подчеркивания героизма образа героя. Географическая пустыня теперь — не мир уже условной экзотики, а вполне топографически конкретное пространство.

Романтическая проза продолжает аккумулировать открытия предшествующих жанров, при этом подчеркиваются социальное начало, индивидуальность и трагизм героя / героини, находящихся вне этого социального мира с его ценностями. Свет-пустыня — это уже не метафора, а некое клише, принятое романтической литературой22, причем к характеристике света-пустыни нередко добавляются и топографические реалии. В поздней романтической

повести мотив пустыни многомерен, например, в произведении Е. Ганн «Суд света». Это и пустота света, наполненная географическими реалиями: <«...> жила в свете, как в пустыне, где лишь камни да перелетные облака были моими свидетелями», «людские мнения считала миражем, который никого не прохладит, не утолит ничьей жажды, а обманет тех только, кто смотрит на предметы издали, сквозь этот лживый пар». Библейское и топографическое начало связаны и в теме хлебов в пустыне: «<...> капитал, напрасно вверенный человеку, заброшенному в пустыню, где нужно было ему не золото, а кусок хлеба»23.

Спасительным источником в пустыне света может быть любовь. И вновь географическая подоснова метафорического образа вполне реальна: «В приюте, созданном мне вашей любовью, отдохнула и освежилась душа моя, опаленная в знойной пустыне света». «Чистая и робкая любовь» противопоставлена страсти, близкой к пустыне: «Страсть охмеляет рассудок, обуревает чувства, мнет и жжет их, как аравийский вихрь жжет нежный цвет, случайно выросший на камне»24. Любопытно, что в расхожей фразе: жить «без вас — пустыня, с вами — рай» (А. Бестужев-Марлинский. «Испытание»)25 можно увидеть более глубокий смысл, уходящий корнями в культуру духовных стихов: пустыня как место, переходное к раю.

Так в литературу вновь возвращается тема пустыни. Для преступницы у М. Погодина жизнь отшельников в необитаемых пустынях, дремучих лесах, вдали от людей — вариант райской жизни на земле.

Все более значимыми становятся библейские и агиографические ассоциации. Например, у А. Бестужева-Марлинского в повести «Он был убит» встречаем фразу: «вопль отчаяния в пустыне», явно перефразирующую библейскую — «глас вопиющего в пустыне».

Для романтической литературы с ее интересом к экзотике значима и географическая пустыня26. В отличие от духовных стихов и Библии пустыня—не место спасения человека и приобщения его к высшему («Я и в пустыне не ушел от печали»), но и само это место ущербно, если не проклято: «осудит природа какой-нибудь край на пустыню». Впрочем, чаще пустыня—любое уединенное место: «пустынное поле», «пустыня океана», «пустынное море», лес («все дичь, лес и пустыня»), пустыня неба. В ландшафтной характеристике пространства главное—«пустота», мир без людей, одиночество. Любопытно, что в стремлении бегства от людей уравниваются далеко не синонимичные семы: «Уехать от них—в провинцию, в пустыню, в лес, в Италию !»27. Подобный ряд выстроит Печорин: «Мне осталось одно средство: путешествовать. Как только будет можно, отправлюсь — только не в Европу, избави боже! — поеду в Америку, в Аравию, в Индию, — авось где-нибудь умру на дороге!»28. Бегство без конечной цели. И у Лермонтова оно более безотрадно, чем у Тимофеева, где семантический ряд заканчивался Италией — традиционным местом паломничества художников.

Тема пустыни не только не уходит из литературы, но становится более значимой, чем в предшествующих жанрах, с появлением индивидуализации героя и его судьбы. Как правило, она связана с женской судьбой29. Достаточно сложно изображение пустыни в «Эмме» Н. Полевого, поскольку описание монастыря дано через восприятие монастырского житья лютеранкой, на которую он произвел неоднозначное впечатление. С одной стороны, это «гроб живых мертвецов, которые оберегают могилы мертвых», с другой стороны, это «святое место успокоения, обещанное Спасителем»30. В этих определениях заложено уже несколько значений пустынножительства, важных в древнерусской литературе и культуре, — уединение, жизнь вне мира, место, приближенное к Богу («в монастырях <.> сам Спаситель сойдет святым утешением в душу страдальца!»)31.

А далее возникает образ мира времен первых христиан и географическая пустыня, связанная с их местом жительства32, и появляется младенец Христос, внесенный во храм

Иерусалимский33. Здесь пустынь — переход от мира земного к внеземному, поэтому монахи сопоставимы с мертвецами, а молитва — с загробной песнью, принесенной из другого мира.

Итак, интерес к географической пустыне обусловлен культивированием романтиками одиночества и разочарования и интересом к экзотическому пространству. Радость от пребывания в пустыне возможна только в случае уединения влюбленных. С развитием романтизма, при переходе от поэмы к повести в стихах и затем к прозе, более значимыми становятся библейские и агиографические ассоциации, что также связано с романтическим интересом к уходу героя из мира других людей. Здесь прослеживается связь и с духовной лирикой, и с евангельским текстом. Пустыня в любом случае — место безлюдное, в том числе таковым воспринимается и светское общество — толпа, в которой трудно найти понимающего и любящего человека.

Дальнейшую многомерность мотив пустыни получает в лирике Пушкина34, что связано с тяготением поэта к реалистичности, а посему пустыня не могла оставаться образом метафорическим. Локус пустыни в сочетании с семантикой одиночества и места, открытого Богу, звучит в «Подражаниях Корану» (1824), особенно в VI и IX стихах. Уже неоднократно отмечалось, что Пушкин весьма свободно перелагает текст Корана35.

Любопытно, что при всей свободе переложения в соответствующих главах Корана ни разу не упоминается пустыня36, меж тем как у Пушкина мотив становится сюжетообразующим. Может быть, с помощью мотива пустыни поэт хотел показать экзотичность описываемого им мира «пламенных пустынь» «со зноем и пылью», с оазисом: «кладезь» под «пальмой пустынной».

Так или иначе, но пустыня приобретает все большую конкретность. Географическая акцентировка отличает и стихотворение Ф. Глинки (1822) «Призвание Исайи», открывающее ряд «Пророков» в литературе:

Иди к народу, мой Пророк!

Вещай, труби слова Еговы!

<...>

Вещай: «Не я ль тебя лелеял

И на руках моих носил?

Тебе в пустынях жизнью веял,

Тебя в безводии поил.37

Для Пушкина же с 1826 г. со стихотворения «Пророк» перестает быть значимой экзотическая ценность пустыни, для него пустыня теперь наполняется духовными ценностями. Данный текст был неоднократно в центре изучения пушкинистов38.

Сопоставлялся текст с VI главой книги Исайи, С. А. Фомичев находит сходство с Кораном39. Мотив пустыни позволяет выйти дополнительно на ряд смыслов стихотворения. Рождение Пророка происходит словно бы в «дотварном» мире, мире до Света и до Слова: «пустыня мрачная» без людей и без света. С посланцем Бога, шестикрылым Серафимом, открывается мир, разделяются небо и море: «И внял я неба содроганье, / И горний ангелов полет, / И гад морских подводный ход». Пока Пророк не наделен даром Слова, нет мира других людей («как труп в пустыне я лежал»). Только после получения «глагола» открывается мир, населенный людьми («глаголом жги сердца людей»). Таким образом, рождение Пророка тесно связано с сотворением мира.

В дальнейшем в лирике Пушкина сохранится мотив пустыни в разных его значениях: топографическом («Анчар») или духовном — пустынь («Отцы пустынники и жены непорочны»).

Мотив пустыни может приобретать и психологический оттенок, например, в слове Татьяны в восьмой главе «Евгения Онегина». Благодаря мотиву пустыни переход Татьяны от себя—светской дамы, к себе в прошлом не является неожиданностью. Слово-урок начинает светская дама, помнящая обиду («проповедь», «суровость»), немного кокетничающая («Я тогда моложе, / Я лучше, кажется, была») и немного мстительная («сегодня очередь моя»). Для этой Татьяны прошлое — пустыня («Тогда — не правда ли? — в пустыне, / Вдали от суетной молвы.»). Этот мир явно противопоставлен свету уединением, безвестностью и пустотой. Постепенно в душе Татьяны просыпаются прежние чувства, и пустынный мир прошлого наполняется ценностями: «полка книг», «дикий сад», «те места, где в первый раз, / Онегин, видела я вас», воспоминания о няне. Уходит пустота пустыни, и Татьяна уже не может гордиться своим положением, как в начале своего слова («Что нас за то ласкает двор.») — для нее остается важным прошлое: «А счастье было так возможно, так близко!..»40.

К романтическому значению мотива вновь обратился М. Ю. Лермонтов. В целом романтическое значение близко к аскетизму41. Именно пустыня становится ключевым словом в эволюции замысла поэмы «Демон» и образа Демона. Так, в 1829 г. лексема в значении пустоты души была характеристикой Демона: «В нем пусто, пусто, как в пустыне».

В 1830 г. подчеркивается положение героя вне земли и его одиночество: «В изгнанье жизнь его текла. / И грешным взором созерцал / Земли пустынные равнины».

1833-1834 гг. усиливается тема одиночества: «Уныло жизнь его текла / В пустыне Мира».

В дальнейшем только изменяется категория времени. В редакции 1838 г.: «С тех пор отверженный блуждал / В пустыне мира, без приюта», а в основной редакции мир бесконечно удаляется в прошлое: «Давно отверженный блуждал.»

Итак, мотив пустыни в основной редакции поэмы зиждется на теме одиночества, вызванного богоборчеством Демона. Это же значение важно и в лирике Лермонтова, особенно в его последних поэтических текстах. Тема одиночества здесь достигает максимума, поскольку лирический герой оказывается вне мира людей, как, например, в стихотворении «Выхожу один я на дорогу». Мир Земли для героя — пустыня. Небеса больше наполнены жизнью, чем земля, но и они чужды лирическому герою, его мир — в дисгармонии во всем и со всем:

Ночь тиха. Пустыня внемлет Богу,

И звезда с звездою говорит.

В небесах торжественно и чудно!

Спит земля в сиянье голубом.

Что же мне так больно и так трудно .42

Лирический герой Лермонтова в этом стихотворении вне пространства и вне времени (Уж не жду от жизни ничего я, / И не жаль мне прошлого ничуть.), как и в поэме «Демон».

Более традиционно мотив пустыни звучит в лермонтовском «Пророке». Становится важным локус пустыни и уединения, связанного с мотивом как избранности безумца,

противопоставленного толпе, так и пустынника, не принятого братией за его слишком жесткую аскезу (ср. Симеона Столпника). Традиционно сопоставляются пушкинский и лермонтовский «Пророки»43 и каждый раз подчеркиваются их отличия. Это очевидно и в области используемого мотива пустыни. Лермонтова не интересует становление пророка, его волнует судьба пророка в мире. Если у Пушкина мир «дотварный», то у Лермонтова он населен вечной толпой, передающей из поколения в поколение отношение к пророку («старцы детям говорят»). Г армония с миром возможна только вне мира людей: «В пустыне я живу... / Мне тварь покорна там земная; / И звезды слушают меня.». Пустыня — далеко не мертвое пространство, именно там и возможна жизнь.

Итак, русскую романтическую литературу начала XIX в. интересовал ландшафт пустыни, прежде всего, как место бегства героя от людей, как уединение героя с возлюбленной вне враждебного внешнего мира. При этом — парадоксально — теряется топографическая конкретность пространства, оно наполняется рощами и ручьями, приближаясь к описаниям пустыни в духовных стихах и одновременно утрачивая духовное значение пустыни44. Так или иначе, пустыня обретает достаточно устойчивую семантику — это место, противопоставленное людям.

С развитием романтизма появляется иная семантика: пустыня, с одной стороны, становится метафорой светской жизни, с другой — возвращается духовная значимость пустыни и пустынножительства.

Реализм аккумулирует ряд открытий, как древнерусской литературы, так и романтизма, интересуясь и пустыней и пустынью, отказываясь от нереалистического описания пустыни, берущего начало в духовных стихах и подхваченного романтической поэмой. Тема романтического одиночества неожиданно совмещается с аскезой пустынножительства. Метафорическое использование лексемы может служить и психологической характеристикой героя или героини. В целом, многозначность лексемы позволяет открыть дополнительные смыслы ряда художественных текстов.

1 Журавель О. Д. «Мать-пустыня»: К проблеме изучения народно-христианских традиций в культуре старообрядчества // Проблемы истории, русской книжности, культуры и общественного сознания: сб. науч. трудов. Новосибирск, 2000. С. 32-41;МеднисН. Е. Мотив пустыни в лирике Пушкина // Сюжет и мотив в контексте традиции: сб. научн. трудов. Новосибирск, 1998. С. 163-171; ПолетаеваЕ. А. «Уход в пустыню» в древнерусской и старообрядческой традиции (на материале северно-русской агиографии и старообрядческих сочинений) // Уральский сборник. История. Культура. Религия. Екатеринбург, 1998. С. 198-213.

2 Значимыми в любом случае остаются скудость мира и трудность проживания в нем: «Описания плодородия почвы, изобилия плодов, хорошего климата не входят в штамп «пустынножития». См.: Лотман Ю. М. Символические пространства // Он же. Внутри мыслящих миров: Человек — текст — семиосфера — история. М., 1999. С. 247.

3Бессонов П. Калики перехожие: сб. стихов и исследование. М., 1986. № 52.

4 Ранняя русская лирика: Репертуарный справочник музыкально-поэтических текстов XV-XVII вв. / сост. Л. А. Петрова, Н. С. Серегина; под. ред. А. А. Амосова, Г. М. Прохорова. Л., 1988. С. 303-304, 374-377.

5 Тексты переводов цитируются по кн.: Топоров В. Н. Пушкин и Голдсмит в контексте русской Goldsmithian’bi. Wien, 1992. С. 124-137.

6 Там же. С. 126.

7 Там же. С. 132.

8 Там же. С. 134.

9 Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: в 10 т. М., 1963. Т. 4. С. 119.

10 Лермонтов, по сути, пересказывая пушкинского «Пленника», не использует слова «пустыня»: «Готова я / С тобой бежать на край вселенной». Лермонтов М. Ю. Собр. соч.: в 4 т. М.; Л., 1962. Т. 2. С. 34.

11 Можно предположить знакомство с образом пустыни через духовные стихи, поскольку тексты были достаточно широко известны в начале XIX в.

12 Любовь в тюрьме // Русская романтическая поэма: первая половина XIX века. Хрестоматия. В 2 т. Т. 1 / сост., подготовка текстов и комментарии Н. Г. Федосеенко. Белово, 2003. С. 182-183.

13 Произвольно меняется наполнение лесов. В духовных стихах каждый представитель флоры, введенный в текст, имеет символическое значение. Из деревьев это чаще всего кипарис, кедр и певга. Кипарис берет начало в Апокрифе и использовался для изготовления крестиков, приносимых из Святой земли. Кроме того, это все хвойные деревья, «с подсушенной жизненностью, с бессмертной, но мертвой листвой». Также о символике северных плакучих деревьев, лазоревых цветов, лоз и роз см.: Федотов Г. Стихи духовные (Русская народная вера по духовным стихам). М., 1991. С. 74.

14 В более поздней поэме С. Степанова «Пещера Кудеяра» также синонимичны «степь» и «пустыня»: «Как странника, среди степей / Песок Сахары бесприютной, / Внезапно б радовал ручей / Своим журчаньем <.>» (Русская романтическая поэма. Т. 1. С. 298).

15 За исключением, пожалуй, только пародийной поэмы Ф. Соловьева «Московский пленник», героиня которой, разочаровавшись в любви, «В обитель Бога жить пошла, / И сан белицы приняла». (Соловьев Ф. Московский пленник // Русская романтическая поэма. Т. 1. С. 128).

16 У Шаховой Е. в повестях «Перст Божий» и « Страшный красавец» героини не удовлетворены светом: «как в пустыне», «безжизненно, пустынно / Смешное сборище сует».

17 См.: ШаховаЕ. Перст Божий (1842) // Русская романтическая поэма. Т. 2 / Сост., подготовка текстов и комментарии Н. Г. Федосеенко. Белово, 2003. С. 164.

18Данилевский Г. Гвая-Ллир (1849) // Русская романтическая поэма. Т. 2. С. 260, 272. При описании Мехики дважды упоминается «зной пустыни».

19 В песок закапывает погибшего родителя в пустынной стороне один из слепцов. (Духовской. Ослепленный (1825) // Русская романтическая поэма. Т. 2. С. 274-275).

20 «давно бы ей пора / Отстать от горести преступной <.> / Или в обители пустынной / Сложить с души еще невинной / Всю тягость смут тоски земной<.>» (Шахова Е. Изгнанник // Русская романтическая поэма. Т. 2. С. 241).

21 Цитата приведена из поэмы «Любовь в тюрьме»: все это — «убежища пустынные». (Любовь в тюрьме. С. 183).

22 ПолевойН. Дурочка и Блаженство безумия (ПолевойН. Избр. произведения и письма / сост., подгот. текста, вступ. ст., примеч. А. Карпова. Л., 1986. С. 97, 486); Ганн Е. Суд света // Ганн Е. (Зенеида Р-ва) Полн. собр. соч. СПб., 1905. С. 204-210). Добавляются эпитеты, как в повести Бестужева-Марлинского «Страшное гаданье»: «Холодная пустыня света» (Бестужев-Марлинский А. А. Соч.: в 2 т. М., 1981. Т. 1. С. 330).

23 Ганн Е. (Зенеида Р-ва) Полн. собр. соч. СПб., 1905. С. 359, 360, 362. Камни в пустыне — образ, безусловно, восходящий к Евангельским текстам, в частности, к сцене искушения Христа.

24 Там же. С. 365.

25Бестужев-Марлинский А. А. Соч. Т. 1. С. 252.

26 Особенно в романе-путешествии А. Ф. Вельтмана «Странник» (пустыни Гетские, Аравийские, Заара, Гоби) и в «Мулла-Нуре» Бестужева-Марлинского.

27 Тимофеев А. В. Художник (1834) // Искусство и художник / сост. А. А. Карпов, авт. вступ. ст. В. М. Маркович. Л., 1989. С. 307.

28 Лермонтов М. Ю. Полн. собр. соч.: в 4 т. М.; Л., 1962. Т. 4. С. 316.

29 Вспомним, что и героиня поэмы Ф. Соловьева, «москвитянка молодая», ушла жить в монастырь, разочаровавшись в любви. Второй путь ухода. Первый — путь пушкинской черкешенки — суицид. Уходит в монастырь Эмма Н. Полевого, приходит к Богу Ольга Е. Ган («Идеал»).

iНе можете найти то, что вам нужно? Попробуйте сервис подбора литературы.

30 Полевой Н. Избр. произведения и письма / сост., подгот. текста, вступ. ст., примеч. А. Карпова. Л., 1986. С. 335.

31 «<.> мысль, что здесь, в этой уединенной обители, люди, отрекшиеся от мира, забытые миром, молятся <.> за целый мир, за счастие его, за будущее небо для других людей <.>» Полевой Н. Избр. произведения и письма / Сост., подгот. текста, вступ. ст., примеч. А. Карпова. Л., 1986. С. 336.

32 «<.> первые времена христианства, когда еще немного стекалось народа в храмы и все страшились, что посланные тирана набегут на храм, скрытый в какой-нибудь пустыне, и смерть ждет христиан в усердной молитве их.) Полевой Н. Избр. произведения и письма / сост., подгот. текста, вступ. ст., примеч. А. Карпова. Л., 1986. С. 337.

33 Полевой Н. Избр. произведения и письма / Сост., подгот. текста, вступ. ст., примеч. А. Карпова. Л., 1986.

34 Н. Е. Меднис связывает локус пустыни в лирике Пушкина с библейскими сюжетами и с жизнью самого поэта (Меднис Н. Е. Мотив пустыни в лирике Пушкина // Сюжет и мотив в контексте традиции: сб. научн. трудов. Новосибирск, 1998. С. 163-171), нас интересует мотив пустыни в контексте романтического мировоззрения.

35 См., напр.: Томашевский Б. В. Пушкин. М.; Л., 1961. Кн. 2. С. 18-45.

36 См.: Коран / перев. акад. И. Ю. Крачковского. М., 1990.

37 Поэты пушкинской поры. М., 1985. С. 197.

38 См., напр.: СтепановН. Л. Лирика Пушкина. М., 1974; Фомичев С. А. Поэзия Пушкина: Творческая эволюция. Л., 1986; КравальЛ. А. «.И шестикрылый Серафим на перепутье мне явился» // Пушкинская эпоха и христианская культура. СПб., 1994. Вып. VI. С. 107-110 и др.

39 Фомичев С. А. Поэзия Пушкина: Творческая эволюция. Л., 1986. С. 176.

40 Более подробно о слове героев в романе А. С. Пушкина «Евгений Онегин» см.: Федосеенко Н. Г. Романтическая поэма и эволюция русского реалистического романа: автореф. дис. ... канд. филол. наук. Л., 1988. С. 28-31.

41 Не случайно С. Булгаков, говоря об аскетическом подвижничестве, прибегает к романтическим и лермонтовским, в том числе скрытым, цитатам: «Борьба с миром приводит к стремлению уйти от него, объявить ему войну, презреть его утехи и хотя бы даже самые естественные стремления. Это — стремление выйти из жизни ранее смерти, вырваться из времени и из истории, еще оставаясь в них. Для того, кто услышал небесные звуки, становятся скучны песни земли, и для того, кто познал радость богообщения, падением кажется всякое, даже и самое невинное мирообщение. Антитеза Бога и мира напрягается при этом до последней степени, ради Бога отвергается мир — такова основа христианской аскетики». Булгаков С. Героизм и подвижничество. М., 1992. С. 148.

42 Лермонтов М. Ю. Полн. собр. соч.: в 4 т. М.; Л., 1962. Т. 1. С. 543.

43 См., напр.: Благой Д. Д. Лермонтов и Пушкин: Проблема историко-литературной преемственности // Жизнь и творчество М. Ю. Лермонтова. Сб. 1. М., 1941; Эйхенбаум Б. М. Статьи о Лермонтове. М.; Л., 1961; Фохт У. Р. Лермонтов. Логика творчества. М., 1975;МакогоненкоГ. П. Лермонтов и Пушкин: Проблемы преемственного развития литературы. Л., 1987.

44 См. более подробно: Федосеенко Н. Г. Мотив пустыни в русской литературе XIX века // От текста к контексту: сб. научн. ст. Ишим, 2002. С. 35.

i Надоели баннеры? Вы всегда можете отключить рекламу.