Научная статья на тему '«Роман с ключом» в русской прозе 1920-1930-х годов («Женщина-мыслитель» Алексея Лосева и «Козлиная песнь» Константина Вагинова)'

«Роман с ключом» в русской прозе 1920-1930-х годов («Женщина-мыслитель» Алексея Лосева и «Козлиная песнь» Константина Вагинова) Текст научной статьи по специальности «Языкознание и литературоведение»

CC BY
555
109
i Надоели баннеры? Вы всегда можете отключить рекламу.
Ключевые слова
"РОМАН С КЛЮЧОМ" / ПРОЗА / PROSE / АВАНГАРД / AVANT-GARDE / ИНТЕРТЕКСТ / INTERTEXT / КРИПТОПАРОДИЯ / CRYPTOPARODY / ПОЛЕМИЧЕСКАЯ ИНТЕРПРЕТАЦИЯ / POLEMIC INTERPRETATION / "ROMAN à CLEF " / NOVEL

Аннотация научной статьи по языкознанию и литературоведению, автор научной работы — Кибальник Сергей Акимович

Образ Радиной в романе А. Ф. Лосева «Женщина-мыслитель» представляет собой легко считываемую читателем аллюзию на известную пианистку М. В. Юдину. Подобное криптопародийное «отражение» личности Юдиной Лосев нашел в романе Константина Вагинова «Козлиная песнь». В статье показано, что в действительности связь между этими двумя произведениями гораздо теснее. Роман Лосева представляет собой полемическую, своего рода символистскомистическую интерпретацию широко известного явления из жизни русской интеллигенции 1920-х годов, ставшего ранее предметом пародии в известном произведении Вагинова.

i Надоели баннеры? Вы всегда можете отключить рекламу.
iНе можете найти то, что вам нужно? Попробуйте сервис подбора литературы.
i Надоели баннеры? Вы всегда можете отключить рекламу.

“ROMAN À CLEF” IN THE RUSSIAN PROSE OF THE 1920-1930s (Alexey Losev's “A Woman-Thinker” and “The Goat Song” by Konstantin Vaginov)

The character of Radina in Alexey Losev's novel “A Woman-Thinker” is a clear allusion to a famous piano-player Maria Yudina. But this kind of allusion was found by Losev in a well-known Konstantin Vaginov's novel “The Goat Song”. It is shown in the article that in reality the intertextual ties between the two novels are even closer. Losev's novel is a sort of mystical-symbolist polemic interpretation of some features of the 1920s Russian intelligentsia which at first was parodied in Vaginov's work.

Текст научной работы на тему ««Роман с ключом» в русской прозе 1920-1930-х годов («Женщина-мыслитель» Алексея Лосева и «Козлиная песнь» Константина Вагинова)»

УДК 821.161.1 С. А. Кибальник

Вестник СПбГУ. Сер. 9. 2014. Вып. 2

«РОМАН С КЛЮЧОМ» В РУССКОЙ ПРОЗЕ 1920-1930-х годов («Женщина-мыслитель» Алексея Лосева и «Козлиная песнь» Константина Вагинова)

Институт русской литературы Российской академии наук (Пушкинский Дом), Российская Федерация, 199034, Санкт-Петербург, наб. Макарова, 4

Санкт-Петербургский государственный университет, Российская Федерация, 199034, Санкт-Петербург, Университетская наб., 7/9

Образ Радиной в романе А. Ф. Лосева «Женщина-мыслитель» представляет собой легко считываемую читателем аллюзию на известную пианистку М. В. Юдину. Подобное криптопародий-ное «отражение» личности Юдиной Лосев нашел в романе Константина Вагинова «Козлиная песнь». В статье показано, что в действительности связь между этими двумя произведениями гораздо теснее. Роман Лосева представляет собой полемическую, своего рода символистско-мистическую интерпретацию широко известного явления из жизни русской интеллигенции 1920-х годов, ставшего ранее предметом пародии в известном произведении Вагинова. Библи-огр. 12 назв.

Ключевые слова: «роман с ключом», проза, авангард, интертекст, криптопародия, полемическая интерпретация.

"ROMAN A CLEF" IN THE RUSSIAN PROSE OF THE 1920-1930s

(Alexey Losev's "A Woman-Thinker" and "The Goat Song" by Konstantin Vaginov)

S. A. Kibalnik

Institute of Russian Literature (Pushkin House), 4, Makarova emb., St. Petersburg, 199034, Russian Federation

St. Petersburg State University, 7/9, Universitetskaya emb., St. Petersburg, 199034, Russian Federation

The character of Radina in Alexey Losev's novel "A Woman-Thinker" is a clear allusion to a famous piano-player Maria Yudina. But this kind of allusion was found by Losev in a well-known Konstantin Vaginov's novel "The Goat Song". It is shown in the article that in reality the intertextual ties between the two novels are even closer. Losev's novel is a sort of mystical-symbolist polemic interpretation of some features of the 1920s Russian intelligentsia which at first was parodied in Vaginov's work. Refs 12.

Keywords: "roman a clef", novel, prose, avant-garde, intertext, cryptoparody, polemic interpretation.

Роман А. Ф. Лосева «Женщина-мыслитель» был, судя по всему, написан в 1933 году (на последней странице рукописи имеется дата — «25/XII», «очевидно, 1933 года») [1, c. 615] и при жизни автора не публиковался. У главной героини этого романа известной пианистки Марии Валентиновны Радиной есть конкретный прототип — Мария Вениаминовна Юдина (1899-1970) [см. о ней: 11, 12]. Знакомство Юдиной с Лосевым произошло во время ее гастролей в Москве в начале апреля 1930 г. Вернувшись из лагеря осенью 1933 г., Лосев в январе 1934 г. послал Юдиной рукопись своего романа для ознакомления. Она восприняла роман как пасквиль на себя. 15 февраля 1934 г. Юдина пришла к Лосеву домой и, не застав его, в самой резкой форме высказала свое возмущение его жене. Пытаясь не столько даже объясниться, сколько объяснить самому себе то, что произошло, Лосев написал два письма Юдиной (возможно, неотосланные), но отношения между ними так и не были восстановлены [1, c. 617-618].

В письме к Юдиной от 16 февраля 1934 г. Лосев писал: «Вы поддались самому общедоступному методу критики — приписать слова и поступки действующих лиц

самому автору, а в героях видеть обязательно реальных людей. <...> Вы еще не знаете того, что пороки Радиной списаны с одного крупнейшего русского писателя, одного из столпов символизма, а не с Вас.» [1, с. 143]. Основываясь на этой фразе Лосева, А. М. Кузнецов высказал предположение, что в романе речь шла не столько о самой Юдиной, сколько о ее окружении в Невеле и Петербурге, в которое, в частности, входил М. М. Бахтин: «.если А. Ф. Лосев и наметил какую-то "цель", написав эту прозу, то ею могла быть прежде всего, по-видимому, неблизкая ему "карнавальная" обстановка вокруг тех имен и явлений культуры 20-х годов, в том числе в философских кругах, в частности, в Невельском кружке М. М. Бахтина, к которому принадлежала и М. В. Юдина. Пародируя (или продолжая?) в своей прозе "менип-пеи" К. Вагинова ("Козлиная песнь" и "Труды и дни Свистонова" тогда уже были изданы), он направил ее жало против не соответствующей строгости его платонизма и шеллингианства "эстетической вольности" бахтианцев, с которыми, по всей вероятности, он пересекся. Так возникли в романе "Женщина-мыслитель" едва скрытые образы М. М. Бахтина (Бахианчик), Л. В. Пумпянского (Пупа), В. Н. Волошинова (Бетховенчик), К. К. Вагинова (Максим Максимович) и так далее. Полифоническая проза А. Ф. Лосева, таким образом, была "приготовлена" для возможного, но не состоявшегося волей судьбы диалога двух философских школ» [2].

Не соглашаясь с этой точкой зрения, Е. А. Тахо-Годи тем не менее отмечает, что «Лосев мог слышать о юдинском окружении, в том числе и о Бахтине, из чужих уст. Вот и в романе "Женщина-мыслитель" ничего не ведающего Вершинина просвещает его приятель Воробьев. Именно он объясняет Вершинину, что Радина "только в прошлом году переехала сюда в Москву", что "в Питере, где она жила раньше, там знают все, решительно все" <...> о ее странном окружении из трех "мужей" — Пупочки, Бетховенчика и Бахианчика. Действительно, это весьма напоминает перебравшийся в Питер Невельский кружок, объединивший Бахтина, Волошинова и Пумпянского, которого друзья между собой, кстати, называли "Пумпа"» [3, с. 77].

Впрочем, далее на основании того, что «до написания "Женщины-мыслителя" Лосев или ничего о "невельцах" не знал, или их существование его мало занимало — на них нет ни сносок в его философских трудах, ни намека в прозаических вещах, созданных до романа», а также на неясности вопроса о том, «кто мог рассказать о юдинском окружении Лосеву в конце 1933 г.» [3, с. 77], исследовательница выражает сомнения в этом и высказывает другое предположение. Отталкиваясь от слов в вышеприведенном письме Лосева Юдиной, она полагает, что «"первообразом" Радиной, скорее всего, был Вяч. Иванов». И более того, вообще утверждает несущественность тех или иных реально-биографических прототипов: «Мысль, потерявшая свой изначальный облик, "забывшая", что нет многих истин, а есть лишь одна и незыблемая, которой нужно служить; идея, превратившаяся в "духовно растрепанную и физически изношенную идиотку и даму-истеричку" — вот подлинный прототип героини "Женщины-мыслителя", сыгравший свою роль при создании лосевского романа» [3, с. 81].

Нетрудно заметить, что в последнем случае речь все же идет не о прототипе, а скорее о смысле романа. Что же касается отдельных черт творчества и личности Вяч. Иванова, отражение которых в образе Радиной, разумеется, вполне возможно, то оно тем не менее нисколько не отменяет того, что непосредственным ее прототипом была все же Юдина. Послав свой роман для прочтения пианистке, Лосев

просто переоценил способность другого, пусть и неординарного, человека оказаться совершенно нечувствительным к вещам, которые с точки зрения обыденной морали могли восприниматься — причем в случае опубликования или распространения романа в рукописи не только самой Юдиной, но и другими читателями — обидными личными выпадами.

Последовавшее за этим отрицание Лосевым в его письме какой-либо связи Ра-диной с Юдиной и ссылки его на какого-то известного писателя как мужского прототипа Радиной имеют, скорее всего, характер обычной в таких случаях, начиная с классического пушкинского «Всегда я рад заметить разность / Между Онегиным и мной» [6, с. 28], самозащиты со ссылками на сложную природу художественного образа и прочее. У Юдиной были все основания, чтобы увидеть в Радиной если не художественное отображение, то, по крайней мере, аллюзию на свою собственную персону. Более того, учитывая весьма сходное именование (одноименность, а также близость не только фамилии, но и отчества) героини и прототипа1, можно говорить о большем: о том, что большинство героев романа представляют собой сатирическое или пародийное изображение реальных известных представителей московской и петербургской интеллигенции 1920-х — 1930-х годов. И следовательно, в целом роман Лосева представляет собой глубоко своеобразное явление русской прозы 1930-х годов2, своего рода "roman à clef" («роман с ключом»).

В русской литературе 1920-х годов наиболее известным «романом с ключом» был как раз упомянутый в этой связи А. М. Кузнецовым роман К. К. Вагинова «Козлиная песнь», опубликованный в 1927 году. В качестве достаточно легко узнаваемых прототипов этого романа исследователи указывают на тех же Л. В. Пумпянского и М. М. Бахтина, самого Вагинова, а также Н. С. Гумилева, П. Н. Лукницкого и многих других. Все это дает основания предположительно видеть в романе Вагинова один из основных жанровых ориентиров Лосева при создании «Женщины-мыслителя». Познакомившись с этим романом, скорее всего, до ареста, Лосев, по-видимому, еще в Москве, а возможно, также и в лагере слышал от кого-то из общих с Юдиной знакомых (в данном случае не так уж важно, от кого именно) о пианистке и «трех ее мужьях».

Высказанное предположение становится тем более вероятным, что в романе Ва-гинова, как давно отмечено, также отразились некоторые черты личности Юдиной. Они ощущаются в образе Марьи Петровны (Муси) Далматовой (здесь и далее выделено полужирным шрифтом мной. — С. К.) [10, с. 516]. Правда, в «Козлиной песни» она не пианистка (хотя и занимается домашним музицированием на рояле — причем играет Скрябина, которого исполняла и Юдина: «Она подошла к пианино, стала играть "Экстазы" Скрябина» [4, с. 87]). Напротив, Марья Петровна сама в романе посещает «вечер старинной музыки», на котором выступает «Аглая Николаевна» — своего рода пародийный по отношению к Анне Ахматовой образ [12]3.

1 По всей видимости, в этом сказалась обычная психология писательского творчества: образ Радиной был настолько внутренне связан у Лосева с Юдиной, что в пору написания романа он не мог дать ей совершенно иное, абсолютно непохожее на ее собственное имя. Возможно, с течением времени он бы все же сделал это, но после того, что случилось, в этом уже не было смысла. Тем более что ему так и не довелось готовить роман к печати.

2 После выхода книги Е. А. Тахо-Годи «Художественный мир прозы А. Ф. Лосева» (М., 2007) это не вызывает никаких сомнений.

3 В то же время фамилия героини «Далматова» созвучна с «Ахматовой» — обычный для Вагинова реально-биографический полигенетизм героев.

Роман Вагинова написан на 6-7 лет раньше лосевского, и действие в нем происходит в основном в середине 1920-х годов. Поэтому нет ничего удивительного в том, что в Марье Петровне Далматовой скорее отозвалась Мария Вениаминовна Юдина в молодости, которая как раз колебалась тогда между карьерой пианистки и философа: «Марья Петровна сидела в своей комнате с кисейными занавесками за столиком и гадала на картах. За окном была ночь, за спиной на стене карточка. Вокруг стула, на котором сидела она, ходила кошка Золушка4. Марья Петровна кончила гадать и погрузилась в давно закрытую студию пения времен военного коммунизма. Не мечтала ли она стать великолепной певицей! Вот стоит она у рояля и поет, а там восторженная публика, двери ломятся от публики, стены раздвигаются от публики, подносят Марье Петровне конфеты, цветы и дорогие вещи. Задумалась, оперлась на локоть Марья Петровна и погрузилась в недавно оконченный университет с его аркадами, коридорами, с многочисленными аудиториями, с профессорами и студентами. Не мечтала ли она стать ученой женщиной, писать книги о литературе, говорить в кругу профессоров, внимательно слушающих?» [4, с. 84-85]. Ср. в «Женщине-мыслителе»: «Я знаю, что вы даже колебались, выбрать ли вам музыкальную карьеру или посвятить себя философии» [1, с. 130].

Однако главное, что сближает Марью Петровну с Марией Вениаминовной, — это некое сильное, едва ли не мистическое и одновременно эротическое впечатление, которое Марья Петровна производит на Тептелкина: «И тут-то появилась в комнате Тептелкина необыкновенная двадцатитрехлетняя девушка — Марья Петровна Далматова; в соломенной шляпке, казалось, она срывала цветы с красного дощатого пола, протягивала их Тептелкину. Тептелкин склонялся, подносил их к носу, набожно целовал. Затем она начала плясать, и Тептелкин услышал необыкновенные голоса и увидал, что у ней в руках дрожит стебелек и наливается бутон, распускается голубой цветок.

— О, как развращен мой мозг, — заходил Тептелкин по комнате» [4, с. 83].

Аналогичное впечатление Радина производит на Вершинина. Особенно это проявилось в финальных снах героя. Не только отдельные детали, но и основная коллизия, которая движется в сюжетной линии романа, связанной с Тептелкиным и Марьей Петровной, — коллизия постепенного поглощения их обоих бытом и превращения из интеллигентов в обывателей (в трансформированном виде, как попытка понять, каким образом музыкальный гений Радиной может сочетаться с ее мещанской жизнью), несомненно, отразились в «Женщине-мыслителе».

Большинство образов «Козлиной песни» имеет не одного, а нескольких прототипов (о полипрототипичности «Козлиной песни» см., в частности: [7, с. 98-99]), причем некоторые из них «отразились» не в одном, а в двух, если не более, различных образах романа. К таким прототипам как раз и относится М. В. Юдина. Ее личность отозвалась в романе дважды: один раз в серьезной и другой — в игровой модальности. Впрочем, что касается этого второго, «игрового» отражения, то оно носит отнюдь не явный, а скорее криптографический характер и потому до сих пор не отмечено исследователями. Юдина узнается в нем с трудом, лишь в отдельных эпизодах, и вот почему в отличие от реакции на лосевский роман восприятие Юдиной вагиновского было довольно спокойным.

4 Как известно из воспоминаний о Юдиной, в ее квартире на Дворцовой набережной, которую нередко посещал Вагинов, «было несколько ангорских котов...» [6, с. 152-153].

В романе Вагинова отдельные черты Юдиной принадлежат не пианистке, а «вдове капельмейстера» и квартирной хозяйке главного героя романа Тептелкина (в котором сам узнал себя и, скажем попутно, как и Юдина на Лосева, обиделся на Вагинова Л. В. Пумпянский) Евдокии Ивановне Сладкопевцевой: «"Жениться хочу", — часто шептал он, оставаясь с квартирной хозяйкой наедине. В такие часы лежал он на своем вязаном голубом одеяле, длинный, худой, с седеющими сухими волосами. Квартирная хозяйка, многолюбивая натура, расплывшееся горой существо, сидела у ног его и тщетно соблазняла пышностью своих форм. Это была сомнительная дворянка, мнимо владевшая иностранными языками, сохранившая от мысленного величия серебряную сахарницу и гипсовый бюст Вагнера. Стриженая, как почти все женщины города, она, подобно многим, читала лекции по истории культуры. Но в ранней юности она увлекалась оккультизмом и вызывала розовых мужчин, и в облаке дыма голые розовые мужчины ее целовали. Иногда она рассказывала, как однажды нашла мистическую розу на своей подушке и как та превратилась в испаряющуюся слизь» [4, с. 17]. Что касается оккультизма и «голых розовых мужчин», то они не только соотносятся с мистическими интересами Юдиной, но, судя по всему, отозвались и в финальных страницах «Женщины-мыслителя», где во сне к Вершинину после своей смерти приходит Радина, раздевается догола и отрубает ему голову.

Однако пародийная направленность Сладкопевцевой по отношению к Юдиной становится совершенно очевидной в следующем фрагменте «Козлиной песни»: «В комнате Сладкопевцевой сидели четыре ухажера, пили чай с блюдечек, блюдечки были все разные. Говорили о теории относительности, и, незаметно, то один под столом нажимал на ножку Сладкопевцевой, то другой. Иногда падала ложка или подымался с пола платок — и рука схватывала коленко Евдокии Ивановны. Это были ученики Сладкопевцевой, а ученики, как известно, любят поухаживать за учительницей. Пробило семь часов.

Евдокия Ивановна села за пьянино. Чибирячкин, самый широкий, самый высокий, сел рядом и стал чистить огромные ногти спичкой.

— Когда эта шантрапа уйдет, — посмотрел он через плечо на своих товарищей, — кобеля проклятые!

Действительно, один кобель, длинный двадцативосьмилетний парень с рыжей бородой, плотоядно смотрел на затылок Евдокии Ивановны. Другой, маленький, в высоких сапогах, скользил взором по бедрам. Третий, толстый, с бритой головой, сидел в кресле.

А хозяйка, играя чувствительный романс, думала:

"Эх, эх, как девственник (т. е. Тептелкин. — С.К.) меня волнует!"» [4, с. 70-71].

Юдина действительно находилась в весьма вольных отношениях с некоторыми из своих учеников [1, с. 618]. Сопоставление с этим фрагментом лосевского романа позволяет увидеть в сатирическом образе Чибирячкина своего рода зерно, из которого произрастает драматический образ Вершинина, также все время мечтающего о том, чтобы увидеться с Радиной наедине, и также мучающегося ревностью по отношению к трем ее мужьям. Отметим попутно, что мотив мужского «гарема» звучит в «Козлиной песни» неоднократно (например, в главе XV «Свои» [4, с. 66-69]) и именно вслед за Вагиновым герои «Женщины-мыслителя» также называют этих мужей «кобелями». И даже «разные блюдечки» в чайном сервизе Сладкопевцевой отозвались в следующем описании: «Не понравилась мне и посуда. У себя на блю-

iНе можете найти то, что вам нужно? Попробуйте сервис подбора литературы.

дечке я заметил полупившийся глянец, а у соседа блюдечко вообще треснуло, и был отбит кусочек, правда, очень-очень маленький. Стаканы были у всех разные, а у самой хозяйки невзрачная чашка, с простенькими, почти совсем слинявшими цветочками» [1, с. 34]. Разумеется, сходные с «Козлиной песнью» мотивы Лосев развивает достаточно оригинальным образом.

Что касается узнаваемых прототипов из окружения Юдиной, то разница между их «отражениями» в «Козлиной песни» и в «Жещине-мыслителе» заключается в следующем. Вагинов запечатлел — к тому же в присущей ему криптопародийной поэтике — действительно имевшее место и не такое все же скандальное соревнование учеников за сердце Юдиной, в то время как Лосев, видимо основываясь на том, что еще в невельский период Пумпянский был влюблен в нее и впоследствии даже сделал ей предложение, а у Бахтина были с ней достаточно близкие дружеские отношения [см.: 8, с. 117-118; 9, с. 275; 10], заострил ситуацию до скандальной. И в этом, кстати, действительно, по-видимому, сказалась реакция Лосева на «"эстетическую вольность" бахтианцев», о которой писал Кузнецов.

Это предположение тем более вероятно, что в «Козлиной песни» Лосев нашел и мотив чистого, монашеского замужества Далматовой за Тептелкиным («Обязательно выйду за него замуж. Мы будем жить как брат с сестрой. Удивительной жизнь будет наша») [4, с. 88], на которое герои оказываются, по-видимому, неспособны. Как известно, одним из конечных источников этой идеи был «Смысл любви» В. С. Соловьева. Трактовка этого мотива Вагиновым, впрочем, вряд ли могла оттолкнуть Лосева; обратим внимание на следующую ремарку повествователя о Тептелкине: «Читал ли он философское стихотворение, вдруг фраза приковывала его внимание и даже любимое стихотворение Владимира Соловьева:

Нет вопросов давно, и не нужно речей. Я стремлюсь к тебе, словно к морю ручей, —

приобрело для него омерзительнейший смысл. Он чувствовал себя свиньей, валяющейся в грязи» [4, с. 102]. Однако с позиций осуществленного им духовного брака изображенный Вагиновым мир уходящего в прошлое декадентства, пародированный в романе, воспринимается все же критически.

Таким образом, роман «Женщина-мыслитель» действительно тесно связан с «Козлиной песнью». Но это не подражание ей или пародия на нее. А полемическая, своего рода символистско-мистическая интерпретация широко известного явления из жизни русской интеллигенции 1920-х годов, ставшего одним из мотивов произведения Вагинова. Лосев также развивает эту тему в жанре «романа с ключом», но далеко не в том трагикомическом, мениппейном духе, который был свойствен Вагинову. При этом внутреннее отталкивание от характера решения ее Вагиновым сопровождалось у Лосева одновременной значительной ориентацией на него. И в этом нет ничего удивительного: ведь до романа Лосева «Козлиная песнь» Вагино-ва была, безусловно, наиболее радикальной художественной переоценкой эстетических и моральных ценностей и норм Серебряного века.

Некоторые дополнительные аргументы в пользу такого представления могло бы дать рассмотрение поставленного А. М. Кузнецовым вопроса о том, действительно

ли (и если да, то как) в образе Максима Максимовича из «Женщины-мыслителя» преломился реальный облик Константина Константиновича Вагинова [2]. Однако и без этого ясно, что роман Лосева представляет собой развитие в русской прозе 1920-1930-х годов жанровой формы «романа с ключом» и что в нем в гротескном виде отразилось восприятие писателем и философом петербургского окружения М. В. Юдиной.

Литература

1. Лосев А. «Я сослан в XX век...»: в 2 т. / под ред. А. А. Тахо-Годи; сост. и коммент. А. А. Тахо-Годи, Е. А. Тахо-Годи, В. П. Троицкий. М.: Время, 2002. Т. 2. 688 с.

2. Кузнецов А. М. «Узрение существа музыки при посредстве естества женского и безумия артистического.» // Новый мир. 1994. № 6. C. 228.

3. Тахо-Годи Е. А. Художественный мир прозы А. Ф. Лосева. М.: Большая российская энциклопедия, 2007. С. 77-81.

4. Вагинов К. К. Полн. собр. соч. в прозе / примеч. Т. Л. Никольской и В. Эрля. СПб.: Академический проект, 1999. 589 с.

5. Кибальник С. А. Ахматова о Вагинове и у Вагинова (К постановке проблемы) // Некалендарный XX век. М.: Издательский центр «Азбуковник», 2011. С. 315-327.

6. Вагинова А. И. Ненаписанные воспоминания / вступление и интервью С. А. Кибальника // Волга. Саратов, 1992. № 7/8. С. 146-155.

7. Смирнов И. П. Философский роман как метакитч: «Козлиная песнь» Константина Вагинова // Смирнов И. П. Текстомахия. Как литература отзывается на философию. СПб.: ИД «Петрополис», 2010. С. 97-115.

8. Николаев Н. И. Невельские тетради Л. В. Пумпянского 1919 г. // Невельский сборник. Статьи и воспоминания. СПб.: «Акрополь», 1997. Вып. 2. С. 116-125.

9. Бахтин М. М. Беседы с В. Д. Дувакиным. М.: Согласие, 2002.

10. Воронина Н. И. М. М. Бахтин и М. В. Юдина: истоки и горизонты дружбы (К проблеме взаимовлияния философии и музыки) // Эстетическое наследие и современность. Саранск: Изд-во Морд. ун-та, 1992. Ч. II. С. 179-188.

11. Мария Вениаминовна Юдина. Статьи. Воспоминания. Материалы. М.: Советский композитор, 1978. 416 с.

12. Мария Юдина. Высокий стойкий дух. Переписка 1918-1945 гг. М.: РОССПЭН, 2006. 656 с.

Статья поступила в редакцию 4 июля 2014 г.

Контактная информация

Кибальник Сергей Акимович — доктор филологических наук, профессор, ведущий научный

сотрудник; kibalnik007@mail.ru

Kibalnik Sergei A. — Doctor of Philology, Professor, Leading Researcher; kibalnik007@mail.ru

i Надоели баннеры? Вы всегда можете отключить рекламу.