Научная статья на тему '“провинциальный текст” ленинградской рок-поэзии'

“провинциальный текст” ленинградской рок-поэзии Текст научной статьи по специальности «Поэзия»

CC BY
213
66
Поделиться

Текст научной работы на тему «“провинциальный текст” ленинградской рок-поэзии»

21 Тименчик Р.Д. Указ.соч. С. 120.

22 Минц З.Г. Блок и Гоголь // Блоковский сборник II. Тарту, 1972. С. 135-136.

23 Там же. С.137.

24 Паперный В.М. Указ.соч. С.95.

25 Лотман Ю.М. Символика Петербурга и проблемы семиотики города // Уч. зап. ТГУ. Вып. 664. С.39.

26 Максимов Д.Е. Указ.соч. С.23.

27 Тынянов Ю.Н. Литературный факт. М., 1993. С. 268.

Ю.В.ДОМАНСКИЙ

г.Тверь

“ПРОВИНЦИАЛЬНЫЙ ТЕКСТ”

ЛЕНИНГРАДСКОЙ РОК-ПОЭЗИИ

Известно, что русский рок складывался под влиянием рока англоязычного и потому воспринял и западную и восточную традиции. Их и принято считать основополагающими. Вместе с тем для отечественного рока не менее важны и традиции русской культуры. Но именно отношение к собственной культуре пока остается за пределами внимания. В этой связи важно посмотреть, насколько рок-поэты вписываются в контекст русской литературы, как их творчество соотносится с традицией.

Мы берем для рассмотрения ленинградскую рок-поэзию1. Связано это с тем, что именно ленинградский рок долгие годы оставался единственным оплотом рок-культуры в нашей стране2 и воспринимался как протест против традиций. Рок действительно протестовал3, но при этом прочно оставался в русле русской литературы4, в частности, сохранял принципиальные особенности русского “провинциального текста”.

Понятие “провинциальный текст” возникло сравнительно недавно по аналогии с “петербургским”5 и “московским”6 текстами русской литературы. Каких-либо четких критериев отграничения “провинциального текста” пока не сформировано. К “провинциальному тексту” относят любое произведение, действие которого происходит в провинции (“Повести Белкина”, “ Мертвые души”, “Хаджи-Мурат) или автором которого является провинциал (поэзия Спиридона Дрожжина или Николая Рубцо-ва).При более узком понимании к “провинциальному тексту” относят любое повествование, которое ведется от лица жителя провинции, причем это может быть как описание провинции, так

и описание столицы (“Дневник провинциала в Петербурге” М.Е.Салтыкова-Щедрина, например).

Знаком провинциального текста может быть актуализация оппозиции “ столица / провинция”, весьма характерная для русской литературы. По мнению А.Ф.Белоусова, " много написано о мифологии Петербурга, но тот же Петербург (вместе с Москвой) образует один из полюсов очень важного для русской культуры противопоставления - противопоставления столицы/центра и провинции/периферии. Оно еще не изучено даже в самом общем плане, хотя принадлежит к основам русского культурного созна-

м7

ния” .

Наряду с оппозицией “столица / провинция” важную роль играет и оппозиция “руская провинция / остальной мир”, где провинция выступает знаком России8. Характеристики провинции во всех перечисленных случаях могут считаться компонентами “провинциального текста” русской литературы.

Основным же критерием отграничения “провинциального текста” является, на наш взгляд, наличие провинциального топонима. В русской литературе 1) реально-географические, 2) вымышленные и 3) зашифрованные провинциальные топонимы. Функционирование же провинциального топонима сводится к двум основным принципам: провинциальный топоним выступает в оппозиции к топониму столичному (или иностранному) или функционирует вне этой оппозиции.

В рок-стихах ленинградских авторов, как и в русской литературе, “провинциальный текст” актуализируется прежде всего в разного рода оппозициях, в частности в характерной для культуры оппозиции “столица / провинция”. Наиболее показателен в этом плане “Случай в Сибири” Башлачева. Текст построен в форме диалога столичного жителя и провинциала-сибиряка. Для каждого из персонажей оппозиция “столица / провинция” актуальна, но разнонаправлена. Житель столицы с восторгом говорит о Сибири:

Я был в Сибири. Был в гостях. В одной веселой куче.

Как люди там живут! Как хорошо мне с ними!9 Сибиряк, ругая Сибирь, восхищается Москвой и Ленинградом:

...я здесь, а ты - в столице.

Он говорил, трещал по шву: мол, скучно жить в Сибири.

Вот в Ленинград или в Москву.

Он показал бы большинству

И в том и в этом мире.

- А здесь чего? Здесь только пьют. Мечи для них бисеры. Здесь даже бабы не дают.

Сплошной духовный неует.

И все, как кошки, серы.

- Здесь нет седла, один хомут.

Поговорить-то не с кем.

Ты зря приехал. Не поймут,

Не то, что там - на Невском. (Башлачев, 23)

Оппозиция поддерживается и самой диалогической структурой текста. Таким образом, характерная для руской литературы оппозиция “ столица / провинция” актуализируется как в точке зрения провинциала (столица со знаком “+”, провинция со знаком “-“), так и в структуре стихотворения.

Оппозиция “столица / провинция” сохраняется и в других-башлачевских текстах: “Поезде” (“Любовь - это поезд “Свердловск - Ленинград” и назад” - Башлачев, 46), “Черные дыры” (“Последние волки бегут от меня в Тамбов” - Башлачев, 44), “ Зимняя сказка” (“Я устал кочевать от Москвы до самых дальних окраин” - Башлачев, 25), и в текстах Ю.Шевчука: “Хиппа-ны”, “Периферия”, “Милиционер в рок-клубе”. В песне “Хиппа-ны” оппозиция “Ленинград / провинция” акутализируется в дискурсе деревенского “хиппана”, скорбящего по ушедшим временам:

У нас в деревне были тоже хиппаны,

Но всех - увы! - уже давно позабирали...10 Герой находит выход, решая отправится в Ленинград:

А может стопом мне поехать в Ленинград,

А там найду хоть одного возле Невы.

Подобное встречаем и в песне “Милиционер в рок-клубе”,

где герой-лимитчик ради того, чтобы остаться в столице и не

возвращаться в провинцию, вынужден поступать вопреки своим желаниям и исполнять приказы начальства:

Я сам-то тамбовский, на очередь встал,

Я бы тоже, быть может, вам здесь сплясал,

Но лимит, понимаешь, еще год трубить.

Стремление провинциала в столицу становится важной составляющей “провинциального текста” ленинградской рок-поэзии11, причем провинция выступает в дискурсе провинциала со знаком “-“ (Вспомним здесь стремление чеховских трех сестер в Москву.) Подобное отношение к провинции есть и в

12

текстах-диалогах. В “Периферии” Шевчука в телефонном диалоге Периферии и Центра Периферия, диктуя по буквам слово

“триста”, прибегает к традиционным татаро-башкирским именам Тагир, Рустик, Ильдар и т.д., а Центр, диктуя в ответ слово "два"

- к названиям популярных в начале 1980-х гг. (время создания песни) рок-групп: "Динамик", "Воскресенье", "Аквариум". Консерватизм провинции противопоставляется новым веяниям, которым подвержен центр.

Влияние столицы на провинцию, столь характерное для русской литературы XIX в.13, в ленинградской рок-поэзии встретилось нам лишь дважды, причем оба раза столица прямо не номинирована - в “ироничных” “Подвиге разведчика” Башлачева и "Периферии" Шевчука. В "Подвиге разведчика" герой-провинциал, послушав заявление ТАСС, решает совершить подвиг, купив билет на самолет “до Западной Европы”. В "Периферии" провинция озабочена выполнением поступившего сверху бредового приказа:

Всю ночь не смыкали в правлении глаз,

Пришел приказ: "Посадить ананас!"

Важно, что оба текста, где актуализируется мотив влияния столицы на провинцию, носят явно ироничный характер. Это позволяет говорить о полемике ленинградской рок-поэзии с предшествующей литературной традицией, в которой мотив влияния столицы на провинцию был весьма частотен, причем результатом такого влияния подчас была трагедия (достаточно вспомнить пушкинского "Станционного смотрителя": Самсон

Вырин в своей семейной трагедии обвиняет Петербург с его нравами).

В ряде текстов оппозиция “столица / провинция” редуцируется. “Края” оппозиции синтезируются в единое целое - в Россию. В стихах Башлачева синтез столицы и провинции на уровне топонимии может выступать и как знак весны (т.е. новой, благополучной жизни): “Все ручьи зазвенят, как кремлевские куранты Сибири / вся Нева будет петь. И по-прежнему впадать в Колыму” (“Зимняя сказка”, Башлачев, 25), и как знак трагедии: “И привыкали звать Фонтанкой - Енисей” (“Петербургская свадьба” , Башлачев, 26). Такая редукция позволяет говорить о том, что Башлачев представляет страну как целое:

Не говорил ему за строй. Ведь сам я - не в строю.

Да строй - не строй. Ты только строй.

А не умеешь строить - пой.

А не поёшь - тогда не плюй.

Я - не герой. Ты - не слепой.

Возьми страну свою.

Я первый раз сказал о том, мне было нелегко.

Но я ловил открытым ртом родное молоко.

И я припал к ее груди. И рвал зубами кольца.

Была дорожка впереди. Звенели колокольца.

(“ Случай в Сибири” Башлачев, 24; курсив мой. - Ю.Д.)14; “Велика ты, Россия, да наступать некуда” (“Имя Имен”, Башла-чев, 66); “Ведь святых на Руси - только знай выноси!” (“Посошок”, Башлачев, 76); “Перегудом, перебором / Да я за разговором не разберусь, / Где Русь, где грусть” (“Сядем рядом. Ляжем ближе...”, Башлачев, 51); “ По Руси, по матушке - Вечный пост”, “ Коротки причастия на Руси. / Не суди ты нас! На Руси любовь / Испокон сродни всякой ереси” (“Вечный пост”, Башлачев, 64)15. Россию как целое представляет в ряде текстов и Ю.Шевчук, например: "Родина", "Большая женщина", "Я остановил время" и др.

Редукция топонимических оппозиций характерна и для творчества К.Кинчева. Наиболее показателен “Плач”, где провинциальные топонимы сочетаются с топонимами столичными: Перекати-поле,

С Лены и до Невы,

Где на рассвете звездой Я встал!16

<...>

Перекати-поле,

С Шаморы на Москву,

Где черным маком в огне Я рос! (Кинчев, 124)

Столичные топонимы отсылают к биографии автора: в городе на Неве москвич-Кинчев прославил себя как лидер группы

17

“Алиса”, а Москва - место рождения и становления автора . Но в обоих случаях ключевые для автора топосы (Нева, Москва) соотносятся с топосами провинциальными, т.е. Кинчев, как и Башлачев, “мыслит Россией”, и оппозиций внутри страны для него не существует18.

Наряду с оппозицией “столица / провинция” в ленинградской рок-поэзии актуализируется и оппозиция “русская провинция / остальной мир”. В этой оппозиции провинция выступает знаком России вообще, причем, если оппозиция сохраняется преимущественно в текстах “ироничных”, то ее редукция происходит как раз в “серьезных” стихотоврениях. У Башлачева оппозиция на уровне топонимии “русская провинция / остальной

мир” сохраняется в ироничных “Подвиге разведчика” и “Слете-симпозиуме”. В “Подвиге разведчика” герой под влиянием заявления ТАСС формулирует лозунг “Не отдадим родимой Костромы!” (Башлачев, 38) и, возомнив себя с похмелья “щитом и мечом родной страны Советов”, отправляется партизанить в Западную Европу:

Возьму аванс, куплю себе билет На первый рейс до Западной Европы.

В квадрате Гамбурга - пардон, я в туалет!-Рвану кольцо и размотаю стропы.

Пройду, как рысь, от Альп и до Онеги Тропою партизанских автострад.

Все под откос - трамваи и телеги.

Не забывайте, падлы, Сталинград! (Башлачев, 38)

Наиболее явно оппозиция “русская провинция / остальной мир” сохраняется в “ Слете-симпозиуме” Башлачева. В этом тексте появляется целая парадигма вымышленных топонимов, стилизованных под русскую провинциальную топонимию19, а остальной мир, противопоставленный русской провинции, номинирован топонимами реальными: Запад, Европа, Брюссель, Мадрид, Париж. :

Президиум украшен был солидными райцентрами-Сморкаль, Дубинка, Грязовец и Верхний Самосер.

<...>

Тянулись Стельки, Чагода. Поселок в ногу с городом-Угрюм, Бубли, Кургузово, потом - Семипердов.

Чесалась Усть-Тимоница, Залупинск гладил бороду.

Ну, в общем, много было древних, всем известных городов.

(Башлачев, 35)

Очевидно, что вымышленные названия, схожие с названиями городов реальных, за счет ярко выраженной иронии снижают русскую провинцию. Примечательно, что ирония задается в дискурсе провинциала с самого начала - пародией на устоявшуюся в советскую эпоху (прежде всего в разного рода справочниках) тенденцию сравнивать размеры той или иной нашей области с размерами небольших западноевропейских стран. Понятно, что сравнение такого рода было всегда не в пользу Европы. То же и в башлачевском тексте:

Куда с добром деваться нам в границах нашей области?

У нас четыре Франции, семь Бельгий и Тибет.

У нас есть место подвигу. У нас есть место доблести.

Лишь лодырю с бездельником у нас тут места нет.

(Башлачев, 35)

Причем если Европа ищет пути к стиранию оппозиции: "С поклоном обращается к вам тетушка Ойропа / И опосля собрания зовет на завтрак к ней", "Вдруг телеграмма: «Бью челом! Примите приглашение / Давайте пообедаем. Для вас накрыт Брюссель»" (Башлачев, 35), то города- делегаты стараются от приглашения отказаться, тем самым доводя оппозицию "Россия / остальной мир" до абсурда:

Потом по пьяной лавочке пошли по главной улице.

Ругались, пели, плакали и скрылись в черной мгле.

В Мадриде стыли соусы,

В Париже сдохли устрицы

И безнадежно таяло в Брюсселе крем-брюле.

(Башлачев, 37)

Противопоставление российской провинции Западу в точке зрения башлачевского провинциала способствует единению провинции (хотя поначалу все дружно травят "диссидента Шиши", у которого, несмотря на важность решаемых на симпозиуме проблем, после сообщения о приглашении на обед в Брюссель "прорезалось - голодное урчание / В слепой кишке" - Башлачев, 35):

А впрочем, мы одна семья - единая, здоровая.

Эх, удаль конармейская ворочает столбы!

Президиум - "Столичную", а первый ряд - "Зубровую",

А задние - чем бог послал, из репы и свеклы.

(Башлачев, 36).

Итак, провинция за счет вымышленных топонимов может не только мифологизироваться, но и снижаться.

Как видим, оппозиция “русская провинция / остальной мир” присутствует в ироничных текстах ленинградской рок-поэзии. Авторы открыто смеются над этой оппозицией, представляя ее сформировавшейся под влиянием советской пропаганды и существующей лишь в умах людей, этой пропаганде подверженных.

В “серьезных” же стихотворениях оппозиция “русская провинция / остальной мир” редуцируется. Для Башлачева такая редукция связана с обращением к истории нашей страны советского периода. На уровне провинциальных топонимов Россия и остальной мир отождествляются при соотнесении двух тоталитарных государств середины ныненшнего века в стихотворении

“Абсолютный Вахтер”, где основная роль отводится не лидерам, а “рядовыми представителям” наций:

Абсолютный Вахтер - не Адольф, не Иосиф,

Дюссельдорфский мясник да пскопской живодер.

(Башлачев, 28)20

В “Капитане Воронине” Б.Гребенщикова оппозиция нарочито стирается при соотнесении двух вымышленных провинциальных топонимов:

И может быть, город назывался Мальпасо,

21

А может быть, Матренин Посад .

Первый топоним (Мальпасо) знак экзотического для России то-поса, скорее всего испанского (ср.: принадлежащий Колумбии тихоокеанский остров Мальпело; город в Испании Мальпартида-де-Пласенсия; город Мальбаза на юге Нигера, близ границы с Нигерией). Второй топоним - географически и этнически противопоставленный первому - Матренин Посад. Посад в Древней

Руси являлся местом, "где обитали торгово-промышленные лю-

2 2

ди" (В.О.Ключевский) , и "четвертой формой города, помимо, по В.О.Ключевскому, города-двора, города-села, города-заставы... в зародыше возникшей, возможно, несколько раньше других форм, но полностью развившейся позднее их и частично

23

вместившей их в себя" . То есть слово “посад” указывает на типичность города, а эпитет "матренин" неизбежно отсылает к "Матренину двору" А.Солженицына и дальше, вглубь истории -к традиционной русской матрешке. Таким образом, топоним Матренин Посад в стихотворении "Капитан Воронин" выступает знаком русского города в противоположность экзотическому Мальпасо. Но оппозиция, намеченная в названиях соотносимых городов, редуцируется. Утверждается, что противопоставления России и остального по отношению к ней мира не существует, что нет разницы между провинциальными городами, и в принципе неважно, где происходит действие; все равно “из тех, кто попадал туда, / Еще никто не возвращался назад” (Гребенщиков, 227). Таким образом, в ленинградской рок-поэзии важная для русской культуры оппозиция “Россия / остальной мир” на уровне провинциальных топонимов либо высмеивается, либо нарочито редуцируется.

В ленинградской рок-поэзии провинция на уровне топонимики может выступать как знак России и вне со-противопоставления по отношению к столице или остальному миру. Это характерно для поэзии Б.Гребенщикова, где в дискурсе петербуржца провинция выступает как благополучный топос,

а провинциальная жизнь - как некий идеал, к которому столичный житель стремится:

Я бы жил себе трезво, я бы жил не спеша -Только хочет на волю живая душа;

Сарынью на кичку - разогнать эту смурь...

Ох, Самара, сестра моя;

Кострома, мон амур.

Мне не нужно награды, не нужно венца,

Только стыдно всем стадом прямо в царство Отца;

Мне б резную калитку, кружевной абажур...

Ох, Самара, сестра моя;

Кострома, мон амур. (Гребенщиков, 270-271)

Интересно, что в этом тексте провинция многозначна. С одной стороны, она - знак воли, волжский размах (отсылка к Разину); с другой - провинция включает в себя приметы спокойного мещанского быта: резная калитка, кружевной абажур, мещанское “мон амур”. Но все это является знаком идеального по отношению к тому, что есть на самом деле: “А здесь белые стены да седая тоска” (Гребенщиков, 270). Идеал героя - “весенняя сладость да жизнь без вранья” (Гребенщиков, 270) - достижим лишь в провинции, а знак провинции для Гребенщикова, по его собственному признанию, - это Волга и те города, которые на ней расположены: Самара, Кострома, Саратов, Тверь. В стихотворении “Дубровский” в дискурсе героя содержится мысль, что чаемое автором возрождение России начнется именно с провинции, с волжских городов, символизирующих не только русскую провинцию, но и Россию вообще в противоположность озагра-ниченной столице24:

Проснись, моя Кострома,

Не спи, Саратов и Тверь;

Не век же нам мыкать беду,

И плакать о хлебе (Гребенщиков, 300)

Таким образом, провинция осмысливается Гребенщиковым как знак России и оценивается как идеал. Провинция обретает ярко выраженные оценочные характеристики. В ленинградской рок-поэзии она может оцениваться не только положительно (как у Гребенщикова), но и отрицательно. Примерами такого рода могут служить “Песня Гуру” Майка Науменко, “Грибоедовский вальс”, "Слет-симпозиум" и “Зимняя сказка” А.Башлачева и "Периферия" Ю.Шевчука. Стихотворение Науменко написано в форме монолога Гуру из Бобруйска перед аудиторией. Само это

сочетание выглядит безусловно ироничным по отношению к провинции (поскольку сочетание “Гуру из Ленинграда (или Москвы)” для провинциала более допустимо) и характеризует героя в явно сниженном плане. Снижается и провинциальная аудитория “ заезжего” Гуру - на диске “ЬУ” после слов “ Здрас-сьте, я родом из Бобруйска” раздается “реплика из зала” “Ну свой”, что, конечно же, позволяет говорить об авторской отрицательно-ироничной оценке и провинциала-гуру, и его провинциальной аудитории, и провинции вообще. В “Грибоедовском вальсе” провинциальный образ жизни, (действие стихотворения происходит в “отдаленном совхозе “Победа” - Башлачев, 39) противопоставляется идеальному миру, в который водовоз Грибоедов - “человек обычный”, после бани бегающий на танцы и “по обыкновению” пьяный - попадает под влиянием гипноза. И провинция, таким образом, оценивается, по отношению к идеальному миру, как топос отрицательный. Отрицательная оценка содержится в “ Слете-симпозиуме”, и в “ Зимней сказке”. В начале “Зимней сказки” герой, оказавшись “опять на краю волог-даньских лесов” (Башлачев, 25), оценивает провинцию однозначно:

И плывут до утра хутора, где три кола - два двора <. >

Им смола - дикий хмель, а еловая кора им - махра.

Снежок - сахарок, а сосульки им - добра карамель.

А не гуляй без ножа! Да дальше носа не ходи без ружья!

<. >

Ни церквушка, ни клуб. Поцелуйте постный шиш вам баян.

(Башлачев, 25)

Однако важно, что при такой оценке провинции местоимения третьего и второго лица (им, вам) по отношению к провинциалам уже к середине песни заменяется местоимением первого лица множественного числа (нас):

Под окном по ночам - то ли песня, то ли плач, то ли крик,

То ли спим, то ли нет не поймешь нас -

ни живы, ни мертвы.

(Башлачев, 25)

Герой начинает отождествлять себя с провинцией.

В "Периферии" в провинциальном дискурсе отрицательная оценка становится основой характеристики провинции-периферии:

Чревата наша сторона,

Царит покой и тишина,

Навоз целует сапоги,

Кого-то мочат у реки,

Контора пьяных дембелей За ребра лапает девчат,

О службе матерно кричат И отгоняют кобелей.

Заборы, улицы, дома,

Кино опять не привезли,

Вчера завклуб сошел с ума От безысходнейшей тоски.

Вот трактор пронесся, давя поросят,

В соседней деревне есть кир, говорят.

В провинциальном образе жизни нет никакого просвета. Более того, ключевым мотивом описания “нашей стороны” становится именно “ безысходнейшая тоска”. Подобное видим и в провинциальном дискурсе еще более раннего текста "Мы все из Уфы" из первого альбома ДДТ "Свинья на радуге":

Наш город это - здесь живем,

Весной гуляем, спим зимой,

А если вдруг когда умрем,-Схоронят здесь же, за рекой.

<. >

Выходим дружно на собрания,

Берем за горло встречный план,

Шумим на длинных заседаниях На тему: "Жив ли Башкертостан?"

<. >

У нас все есть - свои герои,-В любом подъезде разольют,

Лет через сто метро откроют,

А нынче "Rifle" продают.

<. >

Так актуализируется не столько отрицательная оценка, сколько мотив обыденного существования: жизнь провинции и ее обитателей носит заурядный характер, а ближайшее время, через которое может произойти хоть какое-то изменение, - сто лет; одни и те же события (собрания, попойки.) повторяются изо дня в день. Таким образом, провинция в ленинградской рок-поэзии содержит оценку, которая может быть и положительной, и отрицательной, и амбивалентной.

Можно сказать, что в ленинградской рок-поэзии провинциальные топонимы являются знаками наличия “провинциального

текста”, который соотносится с “провинциальным текстом” русской культуры. В ленинградском роке литературная традиция как сохраняется (многозначность провинции в оценочном плане, мифологизация провинции, оппозиции “столица / провинция” и “Россия (русская провинция) / остальной мир”), так и развивается и переосмысливается (редукция устоявшихся оппозиций).

Однако провинциальный топос может наделяться новыми, несвойственными ему традиционно чертами. Так, совершенно особые характеристики обретает “провинциальный текст” в стихотворении Майка Науменко “Уездный Город К”. Это единственный известный нам в ленинргадской рок-поэзии случай, когда топос номинируется не реальным и не вымышленным названием, а весьма распространенным в русской литературе XIX в. наименованием "зашифрованным" (или криптонимом) -Город N. Для условных обозначений городов “ используются латинские буквы X, У, Ъ... Однако наиболее употребительной в данном случае является латинская буква N, которая представляет собой сокращение слова пошеп (имя)” . Но если в традиции так именовался типичный провинциальный - уездный или губернский - город26, то у Науменко N - далеко не типичный то-пос:

Этот город странен, этот город непрост,

Жизнь бьет здесь ключом.

Здесь все непривычно, здесь все вверх ногами,

Этот город - сумасшедший дом.

Все лица знакомы, но каждый играет чужую роль.

Для того, чтоб хоть что-то в этом понять,

Нужно знать тайный пароль27.

Город N населен многочисленными персонажами русской и мировой культуры и истории, и каждый из этих персонажей выступает в традиционно несвойственной ему функции. Майк Науменко разрушает сложившиеся стереотипы и предлагает по-иному взглянуть на известных героев. То же самое можно сказать и о названии города: соотнося название своего города с традиционным для русской литературы, Науменко полемизирует с предшествующей традицией. Автор ломает сложившийся стереотип типичного уездного города, как бы утверждая, что и безликий N может обладать своим неповторимым и оригинальным лицом и вместе с тем содержать в себе все то, что веками нарабатывала человеческая культура. Таким образом, обращение к традиционному номинированию в “ Уездном Городе N ”, с одной стороны, позволяет говорить об отталкивании от русской лите-

ратуры прошлого века, а с другой - о продолжении и развитии сложившейся традиции.

Наконец, провинциальные топонимы в ленинградской рок-поэзии могут сопоставляться друг с другом по разным критериям. У Кинчева соотнесение тех или иных провинциальных топонимов указывает прежде всего на размеры страны - “Сегодня нас ждет Камчатка, / Завтра Алма-Ата” (“Все это рок-н - ролл” -Кинчев, 114) и “ От Колымы / До моря Черного / Слетались птицы на болото / В место гиблое” (“Шабаш” - Кинчев, 107). У Башлачева противопоставление Алма-Аты и Воркуты в “Палате №6”: “Хотел в Алма- Ату - приехал в Воркуту” (Башлачев, 42) -актуализирует оппозицию двух “провинциальных столиц”: теплой южной и холодной северной (с явной лагерной каннотаци-ей). Соотнесение этих топонимов ввиду их явного различия позволяет автору в числе прочего наметить основную оппозицию

всего текста - “желаемое / возможное”. В несовпадении этих

28

элементов и заключается трагедия героя .

В заключение отметим, что только обозначенными примерами функционирование провинциального топонима в ленинградской рок-поэзии не ограничивается. К примеру, топоним может выступать в переносном значении: обращенная к потенциальному противнику реплика башлачевского героя из “Подвига разведчика”: “Не забывайте, падлы, Сталинград!” (Башлачев, 38) - или демонстрировать авторскую философию истории, как это происходит в ироничном “Сарданапале” Б.Гребенщикова, где кузеном полулегендарного ассирийского царя Сарданапала29, “надменного азиата”, по Гребенщикову, оказывается “кондуктор / Наследный принц Уфы и Костромы” (Гребенщиков, 368).

Таким образом, в данной работе мы лишь наметили возможные пути анализа “провинциального текста” рок-поэзии и взаимодействия руского рока с руской культурной традицией.

ПРИМЕЧАНИЯ

1 К ленинградской рок-поэзии мы относим не только тех авторов, чья жизнь и чье творчество связаны с городом на Неве изначально (Б.Гребенщиков, В.Цой, М.Науменко...), но и тех, кто стал ленинградцем, перебравшись в Северную Пальмиру из других городов страны (А.Башлачев, Ю.Шевчук, К.Кинчев...).

2 “В годы пресловутого застоя, когда лучшие люди бежали из Питера, кто за рубеж, кто в богатую и хлебную Москву, для молодежи именно Питер стал истинной столицей, своеобразной Меккой рок-движения” (Рекшан В. От составителя // Слово рока.

СПб., 1992. С.3); “Что бы ни говорили нынешние рок-

исследователи, какие бы изыскания в пользу первенства Москвы в истории рок-культуры не приводили, надо однозначно и четко воздать должное исторической справедливости: Меккой отечественной рок-музыки 80-х был Ленинград” (Харитонов Н. Империя ДДТ. М., 1998. С.59-60).

3 Н.Харитонов пишет, что группы Ленинградского рок-клуба “открывали для страны «эсэсэсэрии» целую планету «Рок-н-ролл». Принцип: «Главное - вперед, а остальное и так сойдет! Мы - рушим и прорываемся, создавать будут следующие!»” (Харитонов Н. Указ. соч. С.65).

4 Александр Башлачев говорил: “Если мы не можем делать так, как на Западе - хотя бы по формам, то и не стоит этого делать. Надо найти содержание свое и вложить его в новые, иные формы. Как это произошло в Западной Германии - они сначала тоже стали подражать, играли на английском языке те же вещи, что и БИТЛЗ, и РОЛЛИНГ СТОУНЗ, и вся эта плеяда. Потом - перешли к технологии наивного перевода. То же и у нас, и это был прогрессивный шаг - технология наивного перевода, пели о том же о чем пели за кордроном, только по-русски - пытались перевести чуть-чуть ближе, находить свои эквиваленты что-ли... Поют там о жизни в Чикаго, а мы о жизни в Чикаго петь не будем. Мы будем петь о жизни в Москве. Но это все равно не то, это не жизнь в Москве, это не жизнь Москвы, не жизнь наших улиц, не жизнь наших площадей” (Юхананов Б. Интервью с Александром Башлачевым // Контр Культ Ур’а. 1991. №3. С.40). Ср. в воспоминаниях университетского друга Башлачева А.Измайлова: “Наверное, надо сказать, как Башлачев додумался до своего стиля. Я это знаю. Саша сделал небольшое открытие и собрал с него весь урожай. Диплом он писал по кафедре зарубежной печати, по теме, кажется, «Вопросы молодежной музыки на страницах немецкой коммунистической печати». Как-то мы с Сашей разговорились, он рассказал, что читал в немецкой газете о группе, текстов которой не понимают даже сами немцы, потому что они пишут на чистейшем боварском диалекте, в общем, на сверхнациональном немецком. Там же писали, что рок в Германии проходил свои стадии - они были такие же, как в России. Сперва - полное копирование, потом постепенная национализация музыки и текстов, потом полная их национализация и создание своего немецкого рока” (Измайлов Александр. По ком звонит колокольчик - Цит. по ксерокопии из свердловской газеты “На смену!” 1990. С.11).

5 Понятие “петербургский текст” подробно осмыслено в работах: Долгополов Л. Миф о Петербурге и его преобразование в начале века // Долгополов Л. На рубеже веков: О русской литературе конца XIX - начала XX века. Л., 1985; Лотман Ю.М. Семиотика Петербурга и проблемы семиотики города // Семиотика города и городской культуры. Тарту, 1984; Топоров В.Н. Петербург и петербургский текст русской литературы (Введение в тему) // Топров В.Н. Миф, ритуал, символ, образ. М., 1995; Он же. Петербургские тексты и петербургские мифы (Заметки из серии) // Там же; Назиров Р.Г. Петербургская легенда и литературная традиция // Традиции и новаторство. Уфа, 1975. Вып.3 и др. Рок-поэзия через призму петербургского текста русской литературы рассмотрена в работах: Логачева Т.Е. Тексты русской рок-поэзии и петербургский миф: аспекты традиции в рамках нового поэтического жанра // Вопросы онтологической поэтики. Потаенная литература. Иваново, 1998; Она же. Рок-поэзия А.Башлачева и Ю.Шевчука - новая глава Петербургского текста русской литературы // Настоящий сборник.

6 О “московском тексте” русской литературы см.: Шапир М.И.

06 одном анаграмматическом стихотворении Хлебникова: К реконструкции “московского мифа” // Русская речь. М., 1992. №6; Никулин Л. Старая и новая Москва в литературе. М., 1947. В ленинградском роке “московский текст” актуализируется прежде всего в традиционной для русской культуры оппозиции Ленинград (Петербург) / Москва. В ленинградской рок-поэзии Москва в противоположность амбивалентному Петербургу-Ленинграду -отрицательный топос. И эта прежде всего оценочная характеристика становится доминантой “московского текста” ленинградской рок-поэзии: Мне не нравится город Москва, мне нравится Ленинград. (В.Цой); Я не люблю Таганку, ненавижу Арбат. (Майк). Есть и более сложные характеристики Москвы - см., в частности, “ Энергию” и “Трассу Е-95” К.Кинчева. Однако “московской текст” ленинградской рок-поэзии (в отличие от “петербургского”) пока еще не исследован.

7 Белоусов А.Ф. Художественная топонимика российской провинции: К интерпретации романа "Город Эн" // Писатель Леонид Добычин. Воспоминания, статьи, письма. СПб., 1996. С.201.

8 Вспомним в этой связи сентенцию чеховского Гурова (“Дама с собачкой”): “Обыватель живет у себя где-нибудь в Белеве или Жиздре - и ему не скучно, а приедет сюда (в Ялту - Ю.Д.): «Ах, скучно! Ах, пыль!» Подумаешь, что он из Гренады приехал” (Чехов А.П. Рассказы. Ташкент, 1987. С.264).

9 Башлачев А. Посошок. М., 1990. С.23 (далее ссылки на это издание даны в тексте с указанием автора и страницы).

10 Тексты Ю.Шевчука цит. по: CD-Rom “DDT (1982-1996)”.

11 Стремление провинциала в столицу становится важным мотивом и в одном из самых ранних стихотворении Ю.Шевчука “Башкирский мед”:

В Москве однажды я бывал.

Куда хотел - туда попал.

О чем мечтал - все заимел.

Все, что хотел и не хотел.

(Цит. по: Харитонов Н. Указ. соч. С.46).

12 “Периферия” была создана Шевчуком еще в Уфе, и представители власти, ощутив «антиуфимскую» направленность текста песни, говорили матери поэта Фаине Акрамовне: «Там есть песня «Периферия». Как он мог ославить нас на всю страну?! Почему не видит ничего хорошего и пишет только о плохом? Поговорите с ним, пусть напишет хоть одну песню, прославляющую нашу Башкирию.»” (Харитонов Н. Указ. соч. С.44-45). О критике песни «Периферия» в прессе вспоминает и товарищ Шевчука Нияз Абдюшев: “В первой статье “Менестрель с чужого голоса” песню “Контора пьяных дембелей” (имеется в виду песня “Периферия” - Ю.Д.) разбирали просто по косточкам. Где вы видели пьяных дембелей? Во дают, поприкольнее вопросик придумать не могли. Понимаю, если б спросили: “Где вы видели трезвых дембелей?” Дембель он и в Африке пьяный.” (Там же. С.48). Обидело властьимущих и само слово “ периферия”: “А зачем свою Уфу периферией обозвал? Мы - столица Башкирии, а никакая не провинция!” (Там же. С.51). (Заметим здесь, что, по мнению Н.Харитонова, Уфа времен создания «Периферии» “вовсе не последний заштатный провинциальный городишко. Скорее некий нефтяной центр с огромными нефтеперерабатывающими заводами и очень сильными партийными устоями. К тому же центр автономной республики... ” (Там же. С.18). То есть Уфа саму себя провинцией не считала, и Шевчук, по мнению властьимущих, незаслуженно сделал свой город периферийным, провинциальным.) После этого травля поэта приняла общереспубликанский характер: “Слишком рьяны были во время уфимских гонений крики, что своей «Периферией» Шевчук оскорбил народ, оболгал любимую процветающую Башкирию, не меньше! И деревни у них там не грязные, и солдаты именно уних не пьяные. Именно об этом кричали отклики «простых башкиров» со

страниц республиканских газет в статье «Когда срывается маска»” (Там же. С.54).

13 Достаточно вспомнить “Капитанскую дочку”, в которой судьба героев-провинциалов решается именно в Петербурге, или “Хаджи-Мурата”, где столица в лице государя вершит судьбы провинции.

14 Обратим внимание, что в “Случае в Сибири” и в дискурсе сибиряка намечается попытка снять оппозицию “столица / провинция”:

И он сказал: - Держу пари - похожи наши лица.

(Башлачев, 23)

15 Для творчества Башлачева очень важна категория “третья столица”. Сам поэт признавался: “Вот есть Ленинград, Москва, и существует третья столица - это вся Россия” (Юхананов Б. Указ. соч. С.40). То есть Россия, Русь у Башлачева могут быть рассмотрены и в оппозиции к двум первым столицам, а не только как синтез столицы и провинции.

16 Константин Кинчев: Жизнь и творчество. Стихи. Документы. Публикации. СПб., 1993. С.123 (далее ссылки на это издание даны в тексте с указанием автора и страницы).

17 Важно обратить внимание и на концептуальное для Кинчева соотнесение красного и черного цветов (“черным маком в огне”), что также указывает на автобиографизм “Плача”.

18 Достаточно вспомнить редукцию оппозиции “Москва / Ленинград (Петербург)” в “Энергии” и “Трассе Е-95”, хотя в обоих текстах эта редукция имеет различные значения, и проследить ее эволюцию в творчестве Кинчева - задача, конечно же, отдельного исследования. Оппозиция “Москва / Петербург” стирается и у Гребенщикова: “Свернул с Camden Lock на Невский с Тверской” (“Гарсон №2”) и у Шевчука:

А я все ползу, ползу, ползу:

Ползу по песку, по Невскому,

Ползу по степи, по Красной площади.

("Пластун")

Вообще же стирание оппозиций любого рода для Кинчева характерно. В подтверждение этой мысли можно привести прежде всего синтез “красного” и “черного” в кинчевской модели бытия, заслуживающий самого пристального внимания со стороны исследователей.

19 Традиционно вымышленные названия лишают город "определенности и конкретности" и "представляет множество однородных объектов. Именно так, однообразным и неразличимым по

своему составу пространством обычно и выступает мифологизированная провинция в рамках ее противопоставления столице (столицам)" (Белоусов А.Ф. Указ. соч. С.201-202). Кроме того, А.Ф.Белоусов пишет, что об отражении в художественной топонимии мифологизации провинции "свидетельствуют и вымышленные названия городов, которые часто символизируют характерные черты ее мифологического образа" (Там же. С.201).

20 Ср. связанное с судьбой русских эмигрантов стирание оппозиции “Россия / остальной мир” через петербургский топоним в стихотворении “Петербургская свадьба”:

Искали ветер Невского да в Елисейском поле.

(Башлачев, 26)

21 БГ. Песни. Тверь, 1996. С.227 (далее ссылки на это издание даны в тексте с указанием автора и страницы).

22 Цит. по: Степанов Ю.С. Константы. Словарь русской культуры: Опыт исследования. М., 1997. С. 602.

23 Там же. С.600.

24 См., например, в “Древнерусской Тоске” Гребенщикова: "Хари Кришна бродит строем по Арбату и Тверской".

25 Белоусов А.Ф. Указ. соч. С. 199.

26 По замечанию А.Ф.Белоусова, "отход от реальной действительности происходит и при использовании разного рода крип-тонимов, которые в той или иной степени лишают определенности и конкретности обозначенный таким образом провинциальный город. Безымянный, он представляет множество однородных объектов" (Белоусов А.Ф. Указ. соч. С.201).

27 Майк из группы “Зоопарк” (Майк: Право на рок). Тверь, 1996. С. 152.

28 Обратим внимание, что в русской литературе XIX в. характерной чертой “провинциального текста” является иерархичность провинции (Казань - Оренбург - Белогорская крепость в “Капитанской дочке” или Тифлис - Грозная - крепости и аулы в “Хаджи-Мурате”). Такой иерархичности в ленинградской рок-поэзии мы не обнаружили.

29 При Сарданапале "Ассирийское царство было покорено вавилонянами в VIII в. до н.э.", он "славился своей изнеженностью и распутством, и, когда враги осадили Ниневию, он приказал соорудить огромный костер и предал себя сожжению вместе со своими сокровищами, женами и наложницами" (История древнего мира. М., 1997. С.151).