Научная статья на тему 'Переводы И. Ф. Анненского в контексте его сборника «Тихие песни»'

Переводы И. Ф. Анненского в контексте его сборника «Тихие песни» Текст научной статьи по специальности «Литература. Литературоведение. Устное народное творчество»

226
19
Поделиться
Ключевые слова
ПОЭТИЧЕСКИЙ ПЕРЕВОД / ФРАНЦУЗСКИЙ СИМВОЛИЗМ / ТЕОРИЯ ПОЭТИЧЕСКИХ ОБРАЗОВ / И.Ф. АННЕНСКИЙ / I.F. ANNENSKY

Аннотация научной статьи по литературе, литературоведению и устному народному творчеству, автор научной работы — Алёхина Нина Михайловна

Рассматривается первый сборник И.Ф. Анненского «Тихие песни» с точки зрения его взаимосвязи с «Парнасцами и проклятыми», переводным приложением; анализируются важные связеобразующие компоненты двух сборников: тематические, образные, мотивные, жанровые. Выдвигается гипотеза о привлечении И.Ф. Анненским полноценного переводного сборника «Парнасцы и проклятые» в качестве приложения к собственному сборнику «Тихие песни» на основе авторской концепции о поэтических образах.

Translations of Innokenty Annensky in context of his collection ''Quiet Songs''1

The connection of the first Innokenty Fyodorovich Annensky's book of poems "Quiet Songs" (1904) and its appendix, collected translations "Parnassians and Poetes Maudits", is a new unit in the study of Innokenty Annensky's works. The purpose of this article is to consider the book of his poems, "Quiet Songs", and its appendix as a single whole. Exploring the architecture of "Quiet Songs", we face a number of issues which have not been answered. Would Annensky put such a number of translations in the book published for his own money if they were not somehow important? In our view, the analysed appendix is an equal part of the collection "Quiet Songs". It is connected to the original works with ties-forming components: first of all, the space of one book and the common epigraph. The epigraph in combination with the pseudonym Nik. T-o impels us to voice the idea of the motif of search as the sense-line of "Quiet Songs". Annensky creates a dialogue between the original lyrics and translations, he distributes the basic senses of "Quiet Songs" between two sides. The main theme of the collection and its appendix is the search for the dialogue between the earthly and the heavenly, as well as movement of the poet to the poetic perfection. Appendix "Parnassians and Poetes Maudits" is opened by the poem "Ideal". The title work, the translation of S. Prudhomme, represents Annensky's fundamental opposition of "high low" or "ideal earthly", where the earth is a "pale field". The named translation is interesting in another aspect. In the original collection we find a poem which is entitled the same as the translation of S. Prudhomme "Ideal". In this poem Annensky allows the reader to think about the other side of search, about the way to knowledge which takes place in the library room when reading books. Translations in the context of the collection "Quiet Songs" help to extend and to complement the author's ideas, to show possible large-scale branching of poetic thoughts concerning a range of issues, problems and ideas. The creativity concept in An-nensky's poetry tells that life and the world in the art and, in particular, in the poetry is a universal space where the poet takes an issue already existent or specified by someone. The reason is that images, ideas, important poetic questions were once created, announced, developed, because "creations of poetry are projected into the endlessness". The above-mentioned conception allows us to suggest the connection between "Quiet Songs" and the collection "Parnassians and Poetes Maudits" in the context of the idea of universal connectivity and complementarity of poetic images exists. Raising a number of questions in the original poems, in the translations Annensky shows the reader other aspects of the poetic problem he raised, which, as pieces of glass in a kaleidoscope, form an overall picture of the endlessness poetic investigation. In the genre range of the two collections sonnet and ballad forms have special importance.

Текст научной работы на тему «Переводы И. Ф. Анненского в контексте его сборника «Тихие песни»»

Вестник Томского государственного университета. 2013. № 367. С. 7-11

ФИЛОЛОГИЯ

УДК 821.161.Г25

НМ. Алёхина

ПЕРЕВОДЫ И.Ф. АННЕНСКОГО В КОНТЕКСТЕ ЕГО СБОРНИКА «ТИХИЕ ПЕСНИ»

Рассматривается первый сборник И.Ф. Анненского «Тихие песни» с точки зрения его взаимосвязи с «Парнасцами и проклятыми», переводным приложением; анализируются важные связеобразующие компоненты двух сборников: тематические, образные, мотивные, жанровые. Выдвигается гипотеза о привлечении И.Ф. Анненским полноценного переводного сборника «Парнасцы и проклятые» в качестве приложения к собственному сборнику «Тихие песни» на основе авторской концепции о поэтических образах.

Ключевые слова: поэтический перевод; французский символизм; теория поэтических образов; И.Ф. Анненский.

Связь первой книги стихотворений Иннокентия Федоровича Анненского «Тихие песни» (1904) и приложения к ней - сборника переводов «Парнасцы и проклятые» - новая единица исследования творчества поэта. Начиная с 1960-х гг. исследователи творчества Анненского стремились постигнуть литературное наследие директора царскоселькой гимназии1. «Тихие песни», предтеча художественно и композиционно более разнообразного «Кипарисового ларца» (сборник, вышедший через год после смерти И.Ф. Анненского, в 1910 г.), не были самостоятельным предметом пристального литературоведческого внимания2.

Цель данной статьи - рассмотреть книгу стихотворений поэта «Тихие песни» и приложение к ней, сборник переводов «Парнасцы и проклятые», как единое целое. Выделим два важных для нас вектора изучения «Тихих песен». Во-первых, исследователи творчества Анненского как существенную особенность сборника «Тихие песни» отмечают зависимость его от античного контекста. Псевдоним, под которым поэт опубликовал первый сборник (Ник. Т-о), и первостепенное значение Античности в мировой культуре для Анненского3 выводят исследователей к мифопоэтическому анализу текста «Тихих песен».

Миф об Одиссее, вплетенный в канву стихотворений, разворачивает в тексте различные архетипические ситуации и мифологемы: единство лирического героя с природой, такие индивидуальные поэтические мотивы Анненского, как, например, двойничество, скука, ужас, страх; мотивы пути, дома, пира и др. В. В. Мусатов замечает: «Для самого же Анненского категории страха, ужаса существовали прежде всего в античном контексте» [5. С. 19]; «...необходимо помнить, что в той действительности, которую Анненский трактует как пещеру Полифема, Скука - источник не менее грозной (а может быть, и более грозной) опасности, чем Страх» [Там же. С. 20]. Об этом пишет и Г.П. Козубовская:

«В параллелизме планов реализуется идея двойничества: две судьбы идут рядом, почти не пересекаясь; Одиссей -неназванный двойник и лирического героя, и автора, их недовоплощенное «я».» [6. С. 74]. Также важно суждение В. В. Мусатова о том, что любой исследователь, убрав из «Тихих песен» «мифологическую подоплеку», не получит верного истолкования стихотворений Анненского. Сцилла и Харибда, пещера Полифема существуют в «повседневности», реальны (герой переживает страхи пещеры, замкнут в ней) [Там же. С. 18-19].

Вторым вектором изучения сборника является детальное рассмотрение его поэтики и архитектоники (Л.Я. Гинзбург, А.В. Федоров, В.Е. Гитин, Г.В. Петрова, А.С. Дубинская и др.). Так, ученые солидарны в мысли о том, что «Тихие песни», безусловно, можно назвать единством. В. В. Мусатов подчеркивает, что исследуемое произведение является «самоценной идейно-художественной целостностью» [Там же.

С. 20], к этому определению следует добавить обозначения единства сборника как «мифологической реальности» [6], образует которое целый ряд особенностей: псевдоним, эпиграф, «стихи-варианты» [7. С. 36], взаимодействие составляющих сборника [8], тенденцию к циклизации. Вместе с тем идея цельности «Тихих песен» только декларируется исследователями, смысл ее оказывается не развернут. Остается открытым вопрос: является ли довольно внушительное приложение «Парнасцы и проклятые», которое, подчеркнем, составляет половину объема «Тихих песен» (43 перевода к 53 собственным стихотворениям), закономерной составной частью всего сборника? В чем заключается связь двух этих частей?

Для нашего исследования авторитетной является работа В.Е. Гитина «Интенсивный метод в поэзии Анненского» [7]. Автор, рассуждая об организации сборника «Тихие песни», раскрывая понятия «стихи-дублеты», «потенциальная циклизация», «тематическое гнездо», утверждает, что Анненский «рассматривает книгу стихов как единый синхронный контекст» [Там же. С. 35]. Именно «соединение в пределах одного сборника своих и переводных текстов» является, по мнению В. Е. Гитина, прямым доказательством понимания «Тихих песен» как единства [Там же. С. 35-36]. Исследователь схематично демонстрирует развитие мотивов и образов переводной поэзии Анненского в «Кипарисовом ларце», не касаясь взаимосвязи переводов с «Тихими песнями». В своей работе мы отталкиваемся от представленных рассуждений.

Исследуя архитектонику сборника «Тихие песни», мы сталкиваемся с рядом вопросов, точный ответ на которые вряд ли можно получить. Поместил бы Анненский такое количество переводов в издаваемую на собственные деньги книгу, не будь они важны? Почему поэт решил оттенить ими собственную лирику? Если Анненский хотел познакомить читателя с собственными переводами Горация, Г. Гейне и французских мо-

дернистов, почему не указал свое настоящее имя, а использовал псевдоним? Важность присутствия переводных текстов в контексте поэзии Анненского наглядно демонстрирует тот факт, что «в первоначальном варианте тексты оригинальных и переводных стихотворений шли вперемежку» [7. С. 35]. В связи с этим

В. Е. Гитин выдвигает интересную гипотезу о поиске Анненским «генетически родственного поэтического материала» [Там же. С. 36], которым явились стихотворения, представленные в «Парнасцах и проклятых».

С нашей точки зрения, исследуемое приложение -равноправная часть сборника «Тихие песни». Оно соединено с оригинальными произведениями следующими связеобразующими компонентами: прежде всего пространством одной книги и общим эпиграфом («Из заветного фиала / В эти песни пролита, / Но увы! не красота. / Только мука идеала» [9. С. 3]). Смысл эпиграфа в сочетании с псевдонимом Ник. Т-о побуждает нас озвучить идею о мотиве поиска как смыслообразующей линии «Тихих песен». Псевдоним, отсылающий читателя к сюжету о пребывании Одиссея на острове циклопов, актуализирует момент пути, странствия, возвращения. «Мука идеала» в «песнях», т.е. мука возможности пребывания идеала в поэтических строчках, в мышлении поэта, вообще на Земле, соединяет понятия пути и поиска, возвращения и поиска Родины, странствия вдалеке от Отчизны. Как Одиссею волей богов пришлось странствовать много лет перед тем, как обрести дом, так и для лирического героя-поэта «Тихих песен» уже приготовлена судьба. Для его поэтического пути задумана вечная мука - поиск идеала. Высшим замыслом песням поэта решено дать только этот путь, не подразумевающий достижения цели. Анненский потому и не называется именем, т. е. не обозначает свою индивидуальность и в то же время принадлежность к чему-то. Разнообразные попытки достигнуть идеального (работа над стихотворением, созерцание красоты, рассуждение о смысле бытия) дают ли право поэту называться «поэтом», если он еще не касался и не видел настоящей поэзии?

В контексте заданного эпиграфа главенствующие смыслы сборника - поэзия и недостижимость идеала -указывают первые стихотворения «Тихих песен» и «Парнасцев и проклятых» («Идеал» и «Поэзия», перевод стихотворения Л. де Лиля). Анненский создает диалог между оригинальной лирикой и переводами, как бы распределяя основные смыслы «Тихих песен» на две стороны. Как и в собственном стихотворении «Поэзия», так и в переводе из Л. де Лиля поэт воплощает философию поиска и ожидания высшего, небесного на земле.

Основная тема сборника и приложения - поиск диалога между земным и высшим, а также движение поэта к поэтическому совершенству (повторим, что на мотив пути, поиска Анненский указывает читателю псевдонимом, тем самым формируя в «Тихих песнях» проекцию на Античность). В сборнике и в приложении поэт рельефно изображает моменты жизни человека на земле, т.е. в отрыве от небесного. Жизненный путь челове-ка-творца наиболее труден. Это показано в стихотворении «Поэзия», открывающем сборник «Тихие песни». В нем Анненский советует поэту искать художествен-

ный идеал не со всеми, не со жрецом и людьми в храме, а в одиночестве, «между заносами пустынь», «в океане мутных далей» [9. С. 5].

Приложение «Парнасцы и проклятые» открывается стихотворением «Идеал». Заглавное произведение, перевод из С. Прюдомма, обозначает основополагающую для Анненского оппозицию «высокое - низкое» или «идеальное - земное», где земля - это «бледное поле». Звезда на небе (символ совершенства), обращение к Идеалу как к женскому образу не оставляет сомнения, что лирический герой говорит с Поэзией, но ему не дано с ней встретиться и рассказать, «как он ее любил».

Названный перевод интересен в еще одном аспекте. В оригинальном сборнике мы находим стихотворение, озаглавленное так же, как и перевод из С. Прюдомма, -«Идеал». В нем Анненский позволяет читателю поразмышлять об еще одной стороне поиска - о пути к знанию, происходящем в библиотечной зале в задумчивости над чтением книг. Работа с наследием человеческой мысли, с вековым опытом «решения постылого ребуса бытия» [Там же. C. 14] не ведет к ответам на вопросы, а лишь погружает посетителя библиотеки в новые, все более запутанные лабиринты земных дел и мыслей. В процессе постижения бытия человек получает не свет знания, а «скуки черную заразу» [Там же]. Страшно представить такое состояние в человеческой душе, по-видимому, объятой тяжелейшей скукой, переданной ей, как заразный вирус, от соседей по столу в читальном зале. Вяч. Иванов, комментируя «Идеал», заметил, что в стихотворении появляется «загадка разорванности идеала и воплощения, невозможность найти ratio rerum в самих res» [10. С. 171]. Здесь уместно сказать об еще одном образе библиотеки, но уже находящемся в приложении «Парнасцы и проклятые». В переводе из М. Роллина библиотека показана в красках готической эстетики. В стихотворении детально формируется особое мистическое пространство с символикой числа «тринадцать» («тринадцать старых

ламп», «тринадцать желтых лиц», «и пробили часы тринадцать раз»), живыми портретами, лесными духами, залетающими в окна. Образы, данные Анненским в стихотворении «Идеал», здесь уходят в мир воображения, попадают в призму субъективного восприятия лирическим героем стен библиотеки. Читатели, «с тоской привычки» посещающие библиотеку у Анненского, у М. Роллина «стали креслами»; «тупые вспышки газа» настольных ламп в библиотеке «льют погребальное мерцание»; «выцветшие страницы» с загадками бытия в переводном стихотворении предстают «вековой пылью забвенья и чудес» [9. С. 103]. Лирический герой «Библиотеки» называет это место проклятым.

Переводы в контексте сборника «Тихие песни» помогают расширить и дополнить идеи автора, показать возможное масштабное разветвление поэтической мысли относительно спектра вопросов, проблем, идей. Раскроем эту мысль, обратившись к концепции творчества в поэзии Анненского. Жизнь и мир в преломлении искусства и, в частности, поэзии - это универсальное пространство, откуда поэт выхватывает уже существующую и заданную кем-то проблему. Это происходит потому, что образы, идеи, важные поэтические вопросы уже были когда-то созданы, заявлены, разработаны,

ведь «создания поэзии проектируются в бесконечном» [11. С. 204]. Взяв из универсального поля, где души поэтических образов «могут блуждать веками» [Там же. С. 205], волнующую его проблему, поэт дополняет ее и снова бросает в вечное пространство. Важно, что «ни одно... произведение поэзии не остается досказанным при жизни поэта» [Там же], его творения открыты и могут быть дополнены. Необходимо отметить суждение Анненского о том, что поэтическое произведение непременно влечет к себе человеческую мысль, оставляя ее свободной. Таким образом, создание художественного произведения и его интерпретация - это свободный процесс, в котором автор и реципиент находятся не только в диалоге друг с другом, но и в обширном взаимодействии с общим образным, поэтическим и культурным полем смыслов.

Все это позволяет говорить о связи «Тихих песен» и сборника «Парнасцы и проклятые» в контексте идеи об универсальной связанности и взаимодополнении поэтических образов. Поставив ряд вопросов в оригинальных стихотворениях, переводами Анненский показывает читателю иные аспекты преломления заданной им поэтической проблемы, которые, как стеклышки в калейдоскопе, формируют общую картину бесконечного поэтического исследования.

Как представляется, образ идеала в сборнике «Тихие песни» и в его приложении получает три смысловых наполнения: идеал - это истина; идеалом может считаться совершенное стихотворение; идеалом может стать путь поиска поэтом неба, высшего. Являясь центральным инвариантом «Тихих песен», образ идеала влечет за собой появление разнообразных взаимодополняющих образов и мотивов, развивающихся как в ткани «Тихих песен», так и в переводных текстах. В «Парнасцах и проклятых» развивается мотив поиска истины: она априори остается недостижимой для человека. Закон жизни для мыслящего творца предполагает разнообразные попытки увидеть красоту, овладеть знанием. Тем не менее эти действия нивелируются заключенностью человека в пространство земной жизни. В переводе стихотворения С. Прюдомма «Сомнение» движение лирического героя по дороге к познанию сравнивается с маятником: при желании двинуться человек отбрасывается в сторону, он лишь «пронзает пустоту» [9. С. 73]. О неопределенности жизни говорит и перевод «Последнего воспоминания» Л. де Лиля («Я груз, и медленно сползаю в ночь немую» [Там же.

С. 96]). В переводе «Совы» Ш. Бодлера напрямую выражена идея о горькой участи «безумца», который решил идти к своей мечте. Двигаться - это не спасение и не прогресс, это - кара, пришедшая к человеку, чья мечта «заставила гоняться за тенью» [Там же. С. 71].

Идея ограниченности в рамках земного существования просматривается в переводе стихотворения «Сплин» Ш. Бодлера. Здесь говорится о том, что человеку можно мечтать, но движение мысли не сможет выйти из круга обыденности, скуки жизни. Мечта мыслящего человека бьется о грязный свод (таким предстает в переводе небо). Скука бытия совершенно блокирует не только диалог человека с небом, но и низводит категории высшего, небесного до определений низких, накладывает свои грязные краски. Небо теперь пусто,

безответно, даже церковные колокола посылают ему проклятия. Отсюда логично выстраивается образ мира - «темницы», в которой человек замкнут со своими устремлениями к Высшему, данными ему от Высшего же. Так, например, жизнь в «мире-темнице» можно проиллюстрировать цитатами из переводов «Сомнение» и «Сплин». У С. Прюдомма читаем: «Сиянье где-то там, а здесь, вокруг темница» [Там же. С. 73], у Ш. Бодлера находим следующую строку: «И целый мир для нас одна темница» [Там же. С. 99].

Необходимо отметить, что в «Тихих песнях» и в созвучном ему приложении острейшей проблемой человека является его способность чутко слышать, внимательно созерцать, широко думать, но при этом быть заключенным в рамки бытия, в границы своей земной жизни. К образу «мира-темницы» тесно примыкают мотивы слепоты, наблюдения и созерцания (назовем их «деятельностными» мотивами), знания и незнания как варианты описания жизни человека деятельного и вопрошающего. Слепота, представленная больше в переводах, является негативным качеством. Инертный, пассивный человек обречен на глупость, страшнейшее из наказаний. Неспособность видеть делает из человека куклу («Слепые» Ш. Бодлера), ведь глаза - это важнейший способ постижения и осознания мира. Без зрения (физического и духовного), без прозревания сквозь вещи движение к совершенству не стоит предпринимать, это, несомненно, приведет к пропасти («Сомнение» С. Прюдомма). «Деятельностные» мотивы в «Тихих песнях» и в приложении всегда связаны с продвижением человека к познанию устройства окружающего бытия, скрытого от него.

Важно, что при разговоре о наблюдении как способе прозрения сути жизни через вещи нам необходимо коснуться образов сумерек и бессонницы. Вообще, в поэзии Анненского сумерки являются особым временным периодом. В сумерках меняется свет, преломление которого обнажает «нагие грани бытия», когда каждая вещь и человек, переход из одной реальности в другую, ненадолго останавливаются в этом переходе. Удивительным образом во время сумерек окружающее затихает, начинает наблюдать человек. В сумерках происходить познание смысла жизни. Так, например, в стихотворении «В открытые окна» люди в «нарастающей тиши» ощущают «глубину сердца», «беседа умолкает» и в тишине, которую следует понимать как переход в другую реальность, появляется вопрошание от кажущейся возможности знать («Не Скуки ль там Циклоп залег..?» [Там же. С. 13]).

В приложении «Парнасцы и проклятые» проблема возникновения перед человеком ответов на главные вопросы бытия на краткий миг представлена в переводе «Безмолвия» М. Роллина. Здесь «розы вечера» обнажают «душу вещей», тишина сумерек показывает «священную тайну» окружающего. Сумерки развивают бессонницу человека, во время которой он начинает познавать и разгадывать, «душа вещей» становится «бальзамом мучительных ночей» [Там же. С. 72]. Время сумерек актуализирует также проблему знания-незнания, ведь смена дня на ночь приподнимает перед человеком занавес тайны. Мотив знания-незнания особо заявлен в «Тихих песнях» стихотворениями «?» и

«Зимние лилии». Первое из них («?») является неоднозначным, потому что для читателя не сразу становится ясно, о чем идет речь, о чем спрашивает поэт, что обозначает он знаком «?». Позволим себе предположить, что тема произведения - это и есть вопрос, вопроша-ние, через который Анненский проводит очень важный постулат о необходимости развития, рефлексии для человека. Вопрос - это «старый мудрец», по лицу которого «тяжко проходит Бороздой Вековая Мечта» [9. С. 29], потому что размышление и постановка вопроса есть главный двигатель развития.

В стихотворении «Зимние лилии» лирический герой продвигается к знанию путем «сладостной отравы напряженья мозгового» [Там же. С. 45]. «Розовый сумрак» нисходит на цветы, стоящие в вазе в кабинете, тем самым мыслительная деятельность сопрягается с преломлением света на стекле вазы и на цветах с их ароматом, усиливающимся к вечеру. Это проникновение в ткань вещей через зрение и обоняние приводит человека к призраку знания.

Сумерки, наблюдение и созерцание в «Тихих песнях» широко дополняются в приложении «Парнасцы и проклятые» образом тени. Тень отражает здесь индийскую философию жизни. Так, в переводе стихотворения «Майя» Л. де Лиля рассматривается ключевой концепт индийской философии об иллюзорности мира. «Тени» С. Прюдомма демонстрируют модель мира, в основе которого лежит отражение тени божества на земную жизнь человека. Образ тени тесно коррелирует с негативным воспоминанием об ошибках и ушедших людях. В этом ряду можно назвать перевод «Призраков» Л. де Лиля и «Mon reve familier» П. Верлена, в котором образ тени также соотносится с мечтой, за которой гоняется безумец.

Коснемся взаимодействия собственных стихотворений и переводов Анненского в составе «Тихих песен» в жанровом аспекте. Жанровое своеобразие «Тихих песен» и «Парнасцев и проклятых» имеет общую особенность: заметную смысловую нагрузку в них несут сонеты. В жанровом диапазоне переводного приложения мы обнаруживаем двенадцать сонетов.

Обратимся, например, к переводам сонетов П. Верлена. В корпус приложения вошли только два верле-новских сонета: «Сон, с которым я сроднился» («Mon reve familier») и «Томление» («La langueur»), но специфика работы Анненского над переводами из французского лирика позволяет отметить их важность для русского поэта. «Сон, с которым я сроднился» - перевод, над которым, по-видимому, велась долгая и детальная работа. Во-первых, в автографах Анненского стихотворение имело различные заглавия: французское, затем русское - «Любимый сон». Поэт рассматривал возможность дать переводу подзаголовок «под музыку Верлена», указывающий, кстати, на особенность собственного диалога с иноязычным произведением. Во-вторых, «Mon reve familier» имеет еще и перевод-вариант, не включенный Анненским в приложение «Парнасцы и проклятые». В этом варианте поэт будто выражает возможные интерпретации верленовского стихотворения: заглавие второго перевода остается французским, но Анненский меняет в нем притяжательное местоимение «mon» (мой) на определенный

артикль «le», отрывая стихотворение от личной принадлежности; у перевода-варианта предполагался подзаголовок «На мотив из П. Верлена». Интересна строфическая организация перевода. Анненский отрывается от традиционной сонетной формы, в которой был написан оригинал, и выстраивает свой вариант в форме семи двустиший. Выбор такой сонетной формы демонстрирует интерес Анненского к возможностям трансформации традиционных литературных форм: на двустишия обычно распадается стихотворение, написанное александрийским стихом, а в большинстве случаев указанным стихом пишется сонет.

Важно указать, что Анненский выбирает для публикации первый, наиболее точный вариант перевода, озаглавленный «Сон, с которым я сроднился», который по жанровой характеристике соответствует оригинальному стихотворению Верлена. «Mon reve familier» представляет собой классический сонет, написанный александрийским стихом, что Анненский и передает в переводе: «Сон, с которым я сроднился» также имеет традиционную форму и написан русским александрийским стихом, шестистопным ямбом. Добавим, что в приложении «Парнасцы и проклятые» только к сонетам Верлена Анненский делает подзаголовок «сонет». Таким образом, выбор традиционной формы стиха в детально разрабатываемых Анненским сонетах Верлена позволяет предположить, что жанровая форма произведения имела большое значение для переводчика. Она служила своеобразной общей основой, устоявшимися границами, в которых происходит модификация заявленных в оригинале сюжетов, образов, тем.

Кроме сонетов, взаимодействие «Тихих песен» и «Парнасцев и проклятых» нашло воплощение и в жанре баллады. Присутствие этого жанра в сборниках подтверждает идею Анненского о песенности как особенности поэтического творчества, выраженную в заглавии собственного сборника. Так, А. С. Дубинская в своем исследовании высказывает существенную мысль о том, что в «Тихих песнях» хотя и не происходит «окончательного формирования жанра» баллады, но «часто встречаются ее отдельные составляющие (образы, интонации, колорит)», что дает возможность читателю «реконструировать жанровую модель баллады» [8. С. 14]. Но если в собственных стихотворениях балладные составляющие сопрягаются с жестоким романсом, традиционным жанром русского фольклора («Ванька-ключник в тюрьме»), то в переводном сборнике читатель справедливо может отметить черты западноевропейской романтической баллады. В переводах Анненский передает остаточные явления балладного жанра, которые присутствуют у французских символистов и в его творчестве.

Чертами баллады в «Парнасцах и проклятых» обладают три перевода: «Привидение» (Ш. Бодлер), «Мне снилась царевна» (Г. Гейне), «С подругой бледною разлуки» (С. Прюдомм). Все они объединены балладным сюжетом о мертвом госте, визите жениха или невесты из загробного мира («Для ласки минутной, лишь скроется день, / Меня выпускает могила» [9. С. 82], «Но мне и мертвая свиданье / Улыбкой жуткою сулит», «А заря зазеленеет, / Ложе ласк обледенеет, / Где твой мертвый гость лежал» [Там же. С. 81]). Важно заме-

тить, что три перевода расположены Анненским особым образом: стихотворения следуют друг за другом, составлены поэтом в имплицитный цикл (мы пользуемся терминологией А. С. Дубинской), «группу текстов, взаимосвязь которых очевидна, но не оформлена композиционно» [8. С. 16]. Обобщая, выскажем наше предположение о том, что в «Тихих песнях» и приложении Анненский формирует концепцию поэта и поэтического дела.

Так, например, в собственных стихотворениях «Третий мучительный сонет», «Ненужные строфы», «Мухи как мысли» поэт особо выделяет концепцию отношений между творцом и его стихотворениями. Анненский воспринимает свое произведение как родного ребенка («Но я люблю стихи - и чувства нет святей. / Так любит только мать, и лишь больных детей» [9. С. 55]), только поэт может решать, дать жизнь своему творчеству или уничтожить его («Тем до рожденья их отверженным созданьям / Мне одному, увы! известна лишь цена.» [Там же. С. 23]), стихотворение является способом уйти от бесконечного размышления («Я хотел бы отравой стихов / Одурманить несносные мысли» [С. 53]). В приложении тема поэта и поэзии заявлена еще более полно, Анненский преследует цель показать во всем многообразии возможное восприятие универсального сюжета в различных творческих мирах.

Обозначим лишь многогранность преломления темы поэтического творчества. Идея «стихотворения - это дети» отражается в переводе «Дар поэмы» С. Малларме («Крыло ее в крови, и волосы, как змеи, / Но это дочь моя, пойми: родная дочь» [Там же. С. 64]). В «Парнасцах и проклятых» образ поэта предстает в следующих вариациях: 1) поэт - это изгнанник («Вечером» П. Верлена); 2) поэт проклят, отвергнут миром и человеческим обществом и вызывает жалость («Погребение проклятого поэта» Ш. Бодлера); 3) поэт - искатель прекрасного и совершенного («Над умершим поэтом» Л. де Лиля); 4) поэт способен слышать музыку души через создание стихотворения («Дня нет уж» Лонгфелло). Анненского интересует также богема как феномен проявления творческой, поэтической жизни. Об этом свидетельствуют переводы стихотворений М. Роллина и А. Рембо, имеющих одинаковое заглавие «Богема», а также поэтическое творчество в период заката Римской империи («Томление» П. Верлена).

Соединяя собственный и переводной сборники, Анненский тем самым реализует концепцию универсального бытования поэтических образов и их преобразования в различных эпохах, течениях, индивидуально-поэтических мирах, указывает на корни своего творчества (французский символизм), определяя тем самым свое место как русского поэта в истории развития символизма.

ПРИМЕЧАНИЯ

1 Несомненной важностью обладает кн. Л.Я. Гинзбург «О лирике» (гл. «Вещный мир») [1. С. 288-325].

2 В монографии А.В. Федорова мы находим первый внушительный «разворот» темы переводческой работы в творчестве И.Ф. Анненского [2].

3 См. статьи И.Ф. Анненского о понимании Античности и античной культуры в ее взаимодействии с мировой: «Античный миф в современной французской поэзии» [3], «Леконт де Лиль и его “Эринии”» [4].

ЛИТЕРАТУРА

1. ГинзбургЛ.Я. Вещный мир // Гинзбург Л.Я. О лирике. М., 1997. С. 288-325.

2. ФедоровА.В. Иннокентий Анненский. Личность и творчество. Л. : Художественная литература, 1984. 255 с.

3. Анненский И.Ф. Античный миф в современной французской поэзии. ИКЬ: http://annensky.lib.ru/publ/ant_mith.pdf (дата обращения: 1.09.2012 г.).

4. Анненский И.Ф. Леконт де Лиль и его «Эринии» // Анненский И.Ф. Книги отражений. М., 1979. С. 404-433.

5. Мусатов ВВ. «Тихие песни» Иннокентия Анненского // Известия Академии наук. Серия литературы и языка. 1992. Т. 51, № 6. С. 14-24.

6. Козубовская Г.П. Лирический мир И. Анненского: поэтика отражений и сцеплений // Русская литература. 1992. № 2. С. 72-86.

7. Гитин В.Е. «Интенсивный метод» в поэзии Анненского (поэтика вариантов: два «пушкинских» стихотворения в «Тихих песнях») // Русская

литература. 1997. № 4. С. 34-53.

8. Дубинская А.С. Лирическая книга И.Ф. Анненского «Тихие песни»: архитектоника и жанровые коды. ИКЬ: http://dlib.rsl.ru/01004985719

(дата обращения: 15.09.2012).

9. Ник. Т-о. Тихие песни. С приложением сборника стихотворных переводов «Парнасцы и проклятые. СПб., 1904. 135 с.

10. Иванов Вяч. О поэзии Иннокентия Анненского // Иванов В.И. Родное и вселенское. М., 1994. С. 170-175.

11. Анненский И.Ф. Что такое поэзия? // Книги отражений. С. 203-210.

Статья представлена научной редакцией «Филология» 5 декабря 2012 г.