Научная статья на тему 'О чем звонят колокола? (стилистические этюды)'

О чем звонят колокола? (стилистические этюды) Текст научной статьи по специальности «Языкознание и литературоведение»

422
56
Поделиться

Аннотация научной статьи по языкознанию и литературоведению, автор научной работы — Блинова Ольга Иосифовна

(стилистические этюды) Рассматриваются результаты сравнительного анализа функций мотивационной цепи звена «колокол колокольня колокольный, колокольчиковый» в поэзии М. Цветаевой, Н. Рубцова, О. Мандельштама и Е. Евтушенко.

Похожие темы научных работ по языкознанию и литературоведению , автор научной работы — Блинова Ольга Иосифовна

iНе можете найти то, что вам нужно? Попробуйте сервис подбора литературы.

What do the bells ring about? (stilistic essays)

In the article the results of comparativ analysis of functions of one end the same motivation chain «bell belfry bluebell» ets. In the poetry of M. Tsvetaeva, N. Rubtsov, O. Mandelshtam, E. Evtushenko are revealed

Текст научной работы на тему «О чем звонят колокола? (стилистические этюды)»

УДК 800.61

О. И. Блинова О ЧЕМ ЗВОНЯТ КОЛОКОЛА?

(стилистические этюды)

Рассматриваются результаты сравнительного анализа функций мотивационной цепи звена «колокол - колокольня - колокольный, колокольчиковый» в поэзии М. Цветаевой, Н. Рубцова, О. Мандельштама и Е. Евтушенко.

Русское слово колокол есть во всех толковых словарях, но определяется оно по-разному: сухо, по-деловому - в академических словарях - «металлическое (из меди или медного сплава) изделие в виде усеченного конуса с подвешенным внутри него для звона стержнем-языком»; и живо, с привлечением образных ассоциаций В. И. Далем - «вылитый из меди (с примесью олова, серебра и пр.) толстостенный колпак, с развалистым раструбом, с ушами для подвески и с привешенным внутри билом или языком». Колокол у Даля предельно очеловечен: у него есть уши и язык, он носит колпак, хотя от ассоциации с языком не удерживается и строгий академизм.

Колокол - одно из древних слов нашего языка. Этимологические словари непротиворечиво отражают его историю: оно восходит к праславянскому *ко1ко1ъ «звон», которое представляет собой удвоение звукоподражания *ко1, что встречается и в других индоевропейских языках, например, в литовском - кётка^ (из *ка1ка1а5), «колокольчик», древнеиндийском - ка1а -ка1аз «беспорядочные крики, шум». Современное звучание русского колокол обязано полногласию, свойственному славянским языкам.

Несмотря на долгую жизнь в литературном языке, слово не имеет богатых ветвей: оно развило два переносных значения, вошло в состав фразеологизма звонить во все колокола, послужило основой для образования четырех слов: колоколен, колокольный, колокольня и колокольчик. Последнее - с прямым (маленький колокол) и переносным значением (цветок). В русских диалектах оно укоренилось в значительно большей степени, дав жизнь еще и таким образованиям, как колоко-лёна, колоколить, колокодистый, колоколка, коло-колок, колоколуха и др., причем каждое из них многозначно, а колокольчик употребляется в 24 значениях.

Слово колокол и его производные активно освоены фольклором; они употребляются в пословицах и поговорках, в загадках и присловьях: Пришло счастье, хоть в колокола звони! Колокол в церковь людей зовет, а сам никогда не бывает. Бездушен колокол, а благовестит во славу Господню. Звони поп в колокола, чтоб попадья не спала. Язык есть, речей нет, вести подает. Отзвонил дай с колокольни долой.

Привлекается это слово и его «родственники» в язык художественных произведений, в прозу и поэзию: Наконец, ударил станционный колокол, раздался свисток, и поезд тронулся (В. Арсеньев. По Уссурийской тайге). Ямские лошади ... нетерпеливо позвякивали бубенчиками и колокольцами (И. Куприн. Одиночество). То ветер подует то за стеной колокольные часы пробьют полночь (А. Чехов. Княгиня). На голом откосе стояла одинокая церковка с островерхой колокольней (Н. Никитин. Северная Аврора). Колокольчики мои, цветики степные! Что глядите на меня, Темно-голубые? (А. Толстой. Колокольчики мои).

Особый интерес своей многоплановостью, многогранностью представляет использование в поэтическом тексте «мотивационных сцепок», иначе говоря, мотива-

ционно связанных слов, представляющих собой однокорневые или одноструктурные образования, содержащие слово колокол и его производные [I]. Таким сцепкам, или мотивационным парам и мотивационным цепочкам, и посвящены настоящие стилистические эподы.

Этюд первый Известный стилист И.Ф. Пелевина верно заметила: «В русском слове колокол слышится звон, хотя повторяющаяся в нем фонема /К/ глухая и звона никак ве напоминает, да и плавная /Л/ вне связи с каким-либо смычным согласным далека от этого звукового образа <...>, но в русском слове выразительна редупликация, подсказывающая именно звон, а не отдельный удар колокола» [2]. Вот эту редупликацию, передающую удвоенный звон-удар колокола, тонко чувствуют поэты и используют ее для создания звуковых образов, звуковых картин. Один из ярких тому примеров стихотворения Марины Цветаевой из цикла «Стихи о Москве».

Одно из стихотворений, бросающее вызов царям, избравшим своей резиденцией Санкт-Петербург, заполнено до краев звоном колоколов Москвы златоглавой: Над городом, отвергнутым Петром, Перекатился колокольный гром. Гремучий опрокинулся прибой Над женщиной, отвергнутой тобой. Царю Петру и вам, о царь: хвала! Но выше вас, цари: колокола. Пока они гремят из синевы -Неоспоримо первенство Москвы. - И целых сорок сороков церквей Смеются над гордынею царей. В стихотворении две мотивационные сцепки: колокол - колокольный и греметь - гремучий - гром. Обе они в исходе мотивируются звукоподражательными словами. Удвоение удара колокола усиливается за счет повторного его удвоения в слове колокольный и сливается с торжествующим звоном колоколов звучащей триады греметь -гремучий-гром при поддержке гремящей аллитерации Р-Р-Р каждой строки (21 «Р»!), усиленной тавтологией чисел - сорок - сороков. Обе мотивационные цепочки сливаются в едином сочетании колокольный гром.

Во втором стихотворении ив цикла «Стихов о Москве», спокойном по своей тональности, носящем созерцательный характер и лишь к концу переходящим в просьбу-призыв, также используются две мотивационные цепочки: Семь холмов - как семь колоколов, На семи колоколах - колокольни. Всех счетом: сорок сороков, -Колокольное семихолмие! В колокольный я, во червонный день Иоанна родилась Богослова. Дом-пряник, а вокруг плетень И церковки златоголовые.

- Провожай же меня весь московский сброд. Юродивый, воровской, хлыстовский Поп крепче позаткни мне рот Колокольной землей московскою!

Первая мотивационная цепочка - семь холмов -семихолмие - и более развернутая вторая с исходным колокол1 колокол - колокольный - колокольня. Причем колокол повторяется дважды, а колокольный -трижды в неожиданных сочетаниях - со словами день, земля, семихолмие: эти цепочки дополнительно сравниваются в первой строке: Семь холмов - как семь колоколов, а во второй - сливаются воедино: колокол - холм.

В этом стихотворении функции мотивационной цепочки с колокол расширяются за счет переклички с другой мотивационной сцепкой - семь холмов - семихолмие, в итоге словосочетание колокольное семихолмие создает яркий, емкий красочный символ Москвы (Москва, по преданию, была заложена на семи холмах), чему способствует и сочетание колокольная земля, переводящая звуковую картину в пространственную плоскость. В ответ на признание поэта: И любила же, любила же я первый звон - звоном вторит поэту каждая строка этого стихотворения - от более насыщенного в первой строфе (ХОЛ-КОЛ-КОЛ, КОЛ-КОЛ-КОЛ-КОЛ, КОЛ-КОЛ-ХОЛ) до затихающего во второй (КОЛ, КОЛ, ГОЛ) и отзвука в последней строфе (КОЛ-КОЛ), выражая инструментовку «колокольного дня».

Этюд второй Насыщено звоном колоколов и стихотворение Николая Рубцова «Левитан (По мотивам картины «Вечерний звон»)». Уже сама тема стихотворения, посвященная певцу природы, предвосхищает обращенность поэта к природе, которую он в удачно найденном образе «колокольчикового луга» делает сопричастной собору - творению человеческих рук:

В глаза бревенчатым лачугам Глядит алеющая мгла. Над колокольчиковым лугом Собор звонит в колокола! Колокольный звон Н. Рубцова - это не звон колоколов златоглавой столицы, воспетой М. Цветаевой: колокола поэта звонят не дворцам, а бревенчатым лачугам, сельским околицам, полям, нарушая их тишину и безмолвие и вызывая ответный звон: Звон колокольный и окольный, У окон, около колонн, -Я слышу звон и колокольный, И колокольчиковый звон.

Голос природы, звучащий многоголосьем хора колокольчиков, - такой же источник «радостей и сил» для поэта, как и звон соборных колоколов: И колокольцем каждым в душу До новых радостей и сил Твои луга звонят не глуше Колоколов твоей Руси...

Ведущими стилистическими средствами создания звуковой палитры стихотворения здесь также являются мотивационные цепочки: колокол - колокольный - колокольчиковый - колоколец (состав цепочки иной, чем у М. Цветаевой) и многократно повторяемые звон - звонить, которые реализуют такие стилистические фигуры речи, как хиазм (вторая строфа) и прием объединения мотивационных сцепок (колокольный звон). Колокольная звукопись стихотворения создается не только за счет формы и семантики глагольного звонить и отглагольного звон, но и за счет звукоподражательного ряда «колокольно-колокольчиковых» слов, а также посредством эффекта колокольного звона, заключенного в словах «за-

оКОЛьный, оКОЛьный, оКОЛо, КОЛонн, что в целом имитирует в стихотворении 17 ударов колокола!

Этюд третий

У Осипа Мандельштама, которого характеризуют как поэта «большой изобразительной точности», стих которого «лапидарен, изыскан по ритмам, очень выразителен и красив по звуковой инструментовке» [3], в стихотворении «Скудный луч, холодной мерою...» тоже речь идет о колоколах, но они не звонят: Скудный луч, холодной мерою, Сеет свет в сыром лесу. Я печаль, как птицу серую, В сердце медленно несу. Что мне делать с птицей раненой? Твердь умолкла, умерла. С колокольни отуманенной Кто-то снял колокола.

Стихотворение, отрывок из которого приведен, как и другие стихи О. Мандельштама, «требуют пристального чтения»[3] в силу того, что они во многих случаях аллегоричны. Цитируемое стихотворение написано в 1911 г., но оно предвосхищает трагический поворот судьбы поэта в 30-е гг., годы гонений, закончившихся его гибелью. Смысл стихотворения глубок и во многом раскрывается посредством двух мотивационных сцепок: колокол - колокольня и туман - туманный - отуманенный. Колокольня в тексте стихотворения символизирует образ поэта, которого лишили голоса-колокола, возможности творить (С колокольни отуманенной Кто-то снял колокола). Для поэта без голоса жизнь теряет смысл (Твердь умолкла, умерла), наступает безмолвие, тишина, «полусон и полуявь», зыбь, неясность (И стоит осиротелая И немая тишина - Как пустая башня белая. Где туман и тишина). Поэт объединяет компоненты двух мотивационных цепочек в одно понятие - отуманенная колокольня. Слово отуманенный здесь двупланово, оно несет два смысла: «подернутый туманом, дымкой» и -«лишенный способности здраво рассуждать, соображать». Благодаря второму значению происходит одухотворение образа колокольни.

Стихотворение завершается строфой, в которой все-таки появляется одинокий перезвон, но не колоколов, а «туманный перезвон дум»:

Утро, нежностью бездонное, -Полуявь и полусон, Забытье неутоленное-Дум туманный перезвон.

Этюд четвертый

Е. Евтушенко образ колокола, колокольни использует как символ вольницы, свободолюбия и свободомыслия. В стихотворении «Вологодские колокола», как и у О. Мандельштама, нет ожидаемого читателем колокольного звона, хотя Вологда предстает перед взором поэта как «колокольно-березовая», с обилием церквей и белоствольных берез:

В колокольно-березовой Вологде, Отдохнув от работы слегка, Мы бродили с товарищем вольные, -Как два истинно вольных стрелка.

При посещении краеведческого музея внимание поэта привлекает «одинокая вешалка в пустовавшем стеклянном шкафу», и он слышит поразивший его рассказ служительницы музейного зала:

iНе можете найти то, что вам нужно? Попробуйте сервис подбора литературы.

«Здесь писателя нашего - Яшина Фронтовая шинелка была.

Сняли нынче-то. Воля господская, А три пули шинелку насквозь. Свадьбу он описал вологодскую, Да начальству, видать, не пришлось».

После этого рассказа «два истинно вольных стрелка!» чувствуют себя, как «два обманчиво-вольных стрелка», по-иному воспринимается и «колокольно-березовая Вологда»: Мы взбирались на дряхлые звонницы И глядели, угрюмо куря, На предмет утешения вольницы -Запыленные колокола. Они были все так же опасными. Мы молчали, темны и тяжки, И толкали неловкими пальцами Их подвязанные языки.

В этих двух заключительных строфах Е. Евтушенко находит яркие, «говорящие» художественные детали: запыленный, не используемый колокол - глашатай свободы, «с подвязанным языком», служащий лишь «предметом утешения вологодской вольницы».

В стилистическом плане в стихотворениях обращают на себя внимание и четыре мотивационных сцепки: колокол - колокольно-березовый, вольный - истинно вольный - обманчиво-вольньш - воля (господ-

1.

2. 3.

Маргарите Зелениной,

г. Томск, Комсомольский 6-1.

Отвечаю на Ваши вопросы. Но прежде всего мне хотелось бы сказать несколько слов о диалектизмах вообще.

Диалектизм, по моему разумению, это такое слово или выражение, которое свойственно какому-либо говору и наречию, существующему в определённой местности, т.е. слово или выражение, имеющее ограниченное хождение (территориально), непонятное в другой местности и неупотребляемое там. И в силу того, что это слово или выражение свойственно именно какой-либо одной местности (или же нескольким мест-

ская) - вольница, звонница - вольница и Вологда -вологодский. Наименьшую смысловую нагрузку несет последняя сцепка. Три остальные составляют ведущие языковые средства в стихотворении, будучи объединенными единым смысловым стержнем - понятием свободы, независимости, что особо подчеркивается такими компонентами мотивационной цепочки, как вольный и (истинно) вольный (стрелок) «свободный, независимый, самостоятельный» и словом вольница -«группы населения, преимущественно в провинции, притязавшие на независимость». Из этого смыслового ряда выпадает слово воля («власть, право») с определением господская, которое стирает грань между бывшими и ныне здравствующими господами. Венчает основную мысль стихотворения мотивационная сцепка колокольно-березовая (Вологда) - колокола: хотя и запыленные колокола, но по-прежнему опасные для носителей «господской воли».

Таким образом, одни и те же языковые средства, в данном случае - мотивационно связанные слова, в произведениях разных художников слова выполняют разные стилистические функции, иначе говоря, колокола звонят или не звонят с разной целью и по разным причинам.

ностям), оно не может считаться словом общерусским (когда речь идёт о русском языке).

И если подходить к Вашим вопросам с этой точки зрения, то, как мне кажется, некоторые слова, зачисленные Вами в диалектизмы, вовсе не являются таковыми, а являются словами общерусскими.

К таким словам я отношу, например, слово «нива». Вы его считаете диалектизмом. А мне до Вашего письма никогда в голову не приходило, что «нива« - это диалектизм, т.е. некое местное слово. Чтобы проверить себя, я, по прочтении Вашего письма, заглянул в словарь Ушакова. Оказывается, Ушаков также относит слово «нива» к диалектизмам (во всяком случае, у Ушакова после этого слова имеется в скобках пометка, что оно является областным и поэтическим).

ЛИТЕРАТУРА

Блинова О.И. Явление мотивации слов: Лексикологический аспект. Томск: Изд-во Том. ун-та, 1984; Ее же. Мотивационная «одежда» стилистических фигур // Вестник Томского пед. ун-та. Вып. 6. Серия: гуманитарные науки (филология). Томск, 1998. С. 3-5.

Пелевина Н.Ф. Стилистический анализ художественного текста. Л.: Просвещение, 1980. С. 30-31.

Рудаков ВВ. Предисловие//Осип Мандельштам. Стихотворения. Томск: Томское книжное изд-во, 1990. С. 5.

гатъя поступила в научную редакцию 24 мая 1999 г.

«... Я, МОЖЕТ БЫТЬ, СТАЛ БОЛЕЕ СТРОГО ОТБИРАТЬ СЛОВА И ПОТОМУ ДОСТИГ НЕКОТОРОГО СОВЕРШЕНСТВА» (к 100-летию со дня рождения М.В. Исаковского)

В 2000 г. российская поэзия будет отмечать замечательный юбилей - 100-летие со дня рождения выдающегося известнейшего российского советского поэта Михаила Васильевича Исаковского. Пожалуй, не было в бывшем СССР, как нет сейчас I странах СНГ человека, не знавшего или не знающего произведений этого автора, даже если человек никогда не интересовало поэзией. Да и за границей (как сейчас принято говорить, - в дальнем зарубежье) тоже знакомы с творчеством Михаила Васильевича. Мировую славу и всенародное признание принесли ему ставшие знаменитыми, истинно народными песни на его стихи -«Катюша», «И кто его знает», «Огонек», «В прифронтовом лесу», «Ой, туманы мои ...», «Снова замерло все до рассвета», «Летят перелетные птицы», «Провожанье». Пожалуй нет ветерана Великой Отечественной войны, нет семьи, не знающих и не поющих «со слезами на глазах» и комком в горле его «Враги сожгли родную хату» - песню, которую безуспешно пытались запретить-замолчать окололитературные бюрократы. Все эти песни, как и многие другие, может быть, не столь широко известные произведения Михаила Васильевича Исаковского, вошли в классику российской и мировой Поэзии.

В преддверии 100-летнего юбилея М.В. Исаковского мы впервые публикуем его письмо, написанное поэтом 28 декабря 1950 года студентке-дипломнице Томского государственного университета (оригинал хранится у О.И. Блиновой - шесть пожелтевших от времени страничек из школьной тетради в линейку). Это письмо не только содержит ответы Михаила Васильевича на ее вопросы об отношении поэта к используемым им диалектизмам, но и раскрывает принципы его поэтического мастерства в оригинальном творчестве и в художественных переводах. Письмо, написанное полвека назад, имеет современное звучание. И, что особенно дорого, в письме перед читателем предстает не только Поэт, но и Человек.

О.И. Блинова, В.З. Башкатов.