Научная статья на тему '"новая искренность" в поэзии Дмитрия Воденникова: о поведенческих стратегиях лирического субъекта'

"новая искренность" в поэзии Дмитрия Воденникова: о поведенческих стратегиях лирического субъекта Текст научной статьи по специальности «Языкознание и литературоведение»

CC BY
695
116
i Надоели баннеры? Вы всегда можете отключить рекламу.
Ключевые слова
ВОДЕННИКОВ / "НОВАЯ ИСКРЕННОСТЬ" / "Я" И "ДРУГОЙ" / СУБЪЕКТНАЯ СТРУКТУРА / ПОЛИФОНИЯ / ДИАЛОГИЧЕСКИЕ ОТНОШЕНИЯ В ЛИРИКЕ / DMITRY VODENNIKOV / "NEW SINCERITY" / "I" AND "OTHER" / SUBJECT STRUCTURE / POLYPHONY / DIALOGICAL RELATIONS IN LYRICAL POETRY

Аннотация научной статьи по языкознанию и литературоведению, автор научной работы — Бокарев Алексей Сергеевич

Исследуется субъектная сфера лирики Дмитрия Воденникова, а именно определяющий ее принцип полифонии, при котором личность говорящего распадается на две диалогически связанных ипостаси. Устанавливается, что в сферу внутреннего диалога вовлекаются как отчужденные от «я» состояния и эмоции, так и жизненные «спутники» героя, определяющие его самосознание. Подробный анализ стихотворений «Ах, жадный, жаркий грех, как лев, меня терзает», «Сам себе я ад и рай, и волк, и заяц черный», «Репейник», цикла «Мои тебе чужие письма» позволяет рассматривать полифонию как универсальный в творчестве Воденникова «язык переживания». В то же время его усложненность интерпретируется как симптом нетождественности субъекта подлинному «я» поэта, а декларируемая автором «новая искренность» как явление сугубо эстетическое.

i Надоели баннеры? Вы всегда можете отключить рекламу.
iНе можете найти то, что вам нужно? Попробуйте сервис подбора литературы.
i Надоели баннеры? Вы всегда можете отключить рекламу.

New sincerity" in the Dmitry Vodennikov's poetry: on the behavioural strategies of a lyric subject

The subject of this study is the subjective sphere of the lyric by Dmitry Vodennikov, namely, the principle of polyphony defining it, where the personality of the speaker is divided into two hypostases connected dialogically. It is established that both internal states and emotions and the hero's life "companions", alienated from his "I", which determine his self-awareness are involved in the sphere of his internal dialogue. A detailed analysis of the poems "Ah, a greedy, hot sin torments me like a lion", "I'm my own hell and paradise, a wolf and a black hare", "Agrimony", the cycle "My alien's letters to you" allows us to consider the polyphony as a "language of experience" that is universal in Dmitry Vodennikov's works. At the same time, its complication is interpreted as a symptom of the non-identity of the subject to the poet's true "I", and the "new sincerity" declared by the author, as a purely aesthetic phenomenon.

Текст научной работы на тему «"новая искренность" в поэзии Дмитрия Воденникова: о поведенческих стратегиях лирического субъекта»

УДК 821.161.1.09"20"

Бокарев Алексей Сергеевич

кандидат филологических наук Ярославский государственный педагогический университет им. К.Д. Ушинского

asbokarev@mail.ru

«НОВАЯ ИСКРЕННОСТЬ» В ПОЭЗИИ ДМИТРИЯ ВОДЕННИКОВА: О ПОВЕДЕНЧЕСКИХ СТРАТЕГИЯХ ЛИРИЧЕСКОГО СУБЪЕКТА

Исследуется субъектная сфера лирики Дмитрия Воденникова, а именно определяющий ее принцип полифонии, при котором личность говорящего распадается на две диалогически связанных ипостаси. Устанавливается, что в сферу внутреннего диалога вовлекаются как отчужденные от «я» состояния и эмоции, так и жизненные «спутники» героя, определяющие его самосознание. Подробный анализ стихотворений «Ах, жадный, жаркий грех, как лев, меня терзает», «Сам себе я ад и рай, и волк, и заяц черный», «Репейник», цикла «Мои тебе чужие письма» позволяет рассматривать полифонию как универсальный в творчестве Воденникова «язык переживания». В то же время егоусложненность интерпретируется как симптом нетождественности субъекта подлинному «я» поэта, а декларируемая автором «новая искренность» - как явление сугубо эстетическое.

Ключевые слова: Воденников, «новая искренность», «я» и «другой», субъектная структура, полифония, диалогические отношения в лирике.

Представление о Дмитрии Воденникове как о певце «новой искренности», читать которого «стыдно и сладко» [12], прочно закрепилось в литературной критике: «экзистенциальный стриптиз», «душевная "обнаженка"» [10, с. 176], «чувство... беззащитности в мире текучих, соблазнительных и опасных стихий» [15, с. 119], «голая, чистая правда» [13] - вот характерный синонимический ряд, фиксирующий особенности его самопозиционирования. Впрочем, откровенность высказывания не исключает опос-редованности переживания: мир Д. Воденникова -это «театр одного актера», окруженного многоуровневой «системой двойников и зеркал» [14, с. 22]: «я» субъекта тотально фрагментировано, а диалогические отношения между его ипостасями являются главным «двигателем» лирического сюжета [6]. По мнению М. Айзенберга, своеобразием стихи поэта «отчасти и обязаны такому двух-голосью» [1, с. 88] - своего рода полифонии (в том смысле, в каком ее понимал М.М. Бахтин [4]). Выявление в творчестве Воденникова конкретных форм и художественных функций подобной «оптики» как раз и будет задачей настоящей статьи.

В ранних текстах (прежде всего в книге «Репейник» [5, с. 5-34]1) авторская ориентация на диалог уживается с отрефлексированной замкнутостью на себе: основным приемом, организующим субъектную сферу стихотворений, становится отделение от «я» его состояний/субститутов. Их персонификация - беспрецедентная в современной лирике - осмысляется как безусловное «ноу-хау» поэта: личностные качества и эмоции героя принимают животный (реже - человеческий) облик, вступая с ним в подобие коммуникации (не всегда вербальной, но, как правило, интенсивной). Так, стихотворение «Ах, жадный, жаркий грех, как лев, меня терзает» [5, с. 9-10] строится на развертывании исходного, заданного уже первой строкой, сравнения: вожделение, впервые овладевающее ребенком (отсюда мотивы сладости и томления) оказывает-

ся настолько могущественным, что уподобляется льву - традиционной аллегории власти и силы. В дальнейшем реальный план текста полностью вытесняется компаративным: «манипуляции» «царя зверей», совершаемые в отношении субъекта, описываются в подробностях («О! матушка! как моль, мою он скушал шубку <...> он мой живот лепной, как пирожок с изюмом, / безумьем медленным и сладким набивает...» [5, с. 9]), равно как и ответные действия героя, пытающегося преодолеть соблазн («А ночью слышу я, зовут меня: "Данила, / ни меда, ни изюма мне не жалко, / зачем ты льва прогнал и моль убил, Данила?"» [5, с. 10]). Таким образом, пространство внутренней борьбы у Воденнико-ва «овнешняется», а разнонаправленные интенции «я» превращаются в персонажей-антагонистов.

Способствует этому и интертекстуальная «аранжировка» стихотворения: если имя героя заставляет вспомнить Данилу-мастера из бажовской «Малахитовой шкатулки»2 [2], то лев ассоциируется с зооморфными инкарнациями Хозяйки и ее сюжетных «заместителей» (например, Голубой Змейки). Специальное исследование, посвященное циклу, выявило принципиальную для поэтики Бажова связь Эроса и Танатоса [11, с. 220]: неслучайно каменный цветок, принадлежащий Малахитни-це, выступает и символом ее сексуальности (если учесть фрейдистские коннотации образа), и указанием на неизбежность смерти (губительная сила камня писателем неоднократно акцентирована3). Неявные параллели с Бажовым приводят к тому, что «мир диковинных зверей из детсадовской книжки» [3, с. 103] воспринимается читателем как по-настоящему опасный, а искушение, переживаемое протагонистом, - как непреодолимое. Поэтому финал текста едва ли благополучен: лев перестает осознаваться как угроза, но потерянный во сне палец интерпретируется как символическая смерть ребенка (или - с позиций психоанализа - в духе фрейдистских сюжетов кастрации) и воскрешение-пробуждение в нем мужчины: «"Скорей проснись,

136

Вестник КГУ ^ № 4. 2018

© Бокарев А.С., 2018

очнись скорей, Данила". / И я с откусанным мизинцем просыпаюсь» [5, с. 10].

Сходным образом строится и стихотворение «Сам себе я ад и рай, и волк, и заяц черный» [5, с. 14-16] - с той разницей, что число персонифицированных качеств субъекта заметно увеличивается. Отправной точкой в развертывании сюжета становится потеря героем идентичности, при этом изменения, происходящие в его сознании, тщательно фиксируются: «...под Пасху / поселиться во мне пришли лисица, / петух и кот, кот и петух, кот и лисица. / Уж и гнули они меня, и лапами били сухими, / но зато теперь никто меня не покинет» [5, с. 14]. Разумеется, речь не идет о шизофреническом расстройстве личности: один из ключевых мотивов «Репейника» - взросление, которое и сопровождается в анализируемом стихотворении диссоциацией. Характеристики, данные упомянутым животным, в целом соответствуют их «репутации» и прозрачно намекают на скрытые за ними понятия. Так, лиса («блядская морда») олицетворяет похоть, кот («дюже умный, гордый») - независимость и свободолюбие, петух («веселая тушка») - излишнюю самонадеянность [5, с. 14] и т. д. Повторяющийся сюжетный ход - «изъятие» персонажей из текста, причем судьба каждого мотивируется его поведенческими склонностями: лису ловят и убивают «бабы», петух, прежде чем умереть, лишается своего главного атрибута - гребня, а кот и вовсе пропадает бесследно. Если обретение виртуального «бестиария» прочитывается как признак взросления (отмеченного множеством противоречивых, нередко взаимоисключающих потребностей и желаний), то исчезновение «многоумных тварей» [5, с. 16] - как иссекновение жизни, ее девальвация. Единственное, что остается герою, - это «волчья и заячья мука» [5, с. 16], страх и одиночество, сопровождающие человека до последней минуты.

В следующих книгах («Как надо жить - чтоб быть любимым» [5, с. 79-98], «Черновике» [5, с. 165-250] и др.) полифоническая природа текста осознается Воденниковым как доминанта поэтики и подкрепляется композиционными средствами - сегментацией высказывания (с помощью шрифтовых выделений) и использованием автоэпиграфов (нередко специально сочиненных для этой цели)4. Если курсивом отмечается дополнительный речевой поток, принадлежащий «внутреннему оппоненту» [3, с. 105], то эпиграф призван заострить или поставить под сомнение сказанное5. Когда стихотворение начинается словами «Так неужели / я никогда не посмею... » [5, с. 84], а продолжается самополемикой («...а кто, собственно, /может мне здесь запретить, /уж не вы ли, мои драгоценные, /уж не вы ли...» (курсив в цитатах здесь и далее принадлежит автору. - А. Б.) [5, с. 84], смысл приема становится очевиден: рождение мысли прямо на глазах у читателя создает впечатление непосредственности речи, а диалог становится принципом ее структурирования. Кроме того, в диа-

логе реализуется стремление героя определить свои личностные границы, поэтому мотив отчуждения приобретает у Воденникова значение ключевого6 («Так жить, чтоб быть / ненужным и свободным, / ничейным, лишним, рыхлым, как земля, - / а кто так сможет жить? / Да кто угодно, / и как угодно - но не я, не я» [5, с. 92]). Эпиграфы же, представляющие собой «инобытие основного текста» [8, с. 20], часто не столько выражают его главную мысль, сколько спорят с ней. Например, утверждение «Так вот во что - створожилась любовь...» [5, с. 107], предпосланное одному из произведений, оборачивается в нем своей противоположностью: герой не намерен впадать в отчаяние и надеется на возобновление чувства («И мы - проснемся, на чужих руках, / и быть желанными друг другу поклянемся...» [5, с. 107]). В целом стихотворения Воденникова с автоэпиграфами отдаленно напоминают мандельштамовские «двойчатки», реализующие разные пути развития одной поэтической мысли.

Совершенно иная, по сравнению с рассмотренной, тенденция (возникающая уже в «Репейнике» и не теряющая значимости в зрелых текстах) -принципиальная открытость героя миру, при которой все «существующее вокруг источника речи» включается в структуру лирического субъекта [14, с. 23]. Формула «"я" - это "другие"» как нельзя лучше характеризует авторское мироотношение: своеобразие персонального опыта определяется в первую очередь внешними контактами, а значит, люди, с которыми приходится иметь дело, неотделимы от самосознания личности. Заглавие одного из стихотворений - «Мистические любовники» [5, с. 3234] - указывает на тесную связь между «я» и его окружением: многочисленные «другие» (их имена перечислены в первой строфе - «Вова, Галя, Соня, Дима» [5, с. 32]) забираются «под кожу», «бродят в голове» героя, грозя устроить «содом» [5, с. 33], -и это, согласно Воденникову, естественный способ существования. Отношения между «любовниками» и сознанием протагониста крайне напряженные: удовлетворение его желаний - главный стимул их жизни («...я их всегда имею по порядку...» [5, с. 32]), но за удовольствие герой вынужден платить знанием, что когда-нибудь они его «задушат» [5, с. 33]. Вместе с тем избавление от названных «сущностей» чревато потерей индивидуальности - без них «я» фактически перестает существовать, ведь именно они делают его неповторимым: «Но если, Поля, все они меня оставят, / какой я буду легкий и прозрачный, / и можно всех во мне растлить или убить. / Так как же быть с любовницей иначе, / чем их судьбой себе живот набить?» [5, с. 33].

Мотив «поглощения»7, возникающий в процитированном стихотворении, - универсальная в творчестве автора модель взаимоотношений между «я» и миром. Позволяя «другому» стать частью своей личности («поглощая» его), протагонист сам становится объектом «поглощения» (травмати-

Вестник КГУ ^ № 4. 2018

137

ческий характер такого процесса у Воденникова нередко тематизируется). Символическим выражением чужого сознания служат, как правило, образы «крыжовника» [5, с. 19-21] / «репейника» [5, с. 22-24], / «шиповника» [5, с. 153-154], не сводимые к конкретной субъективности и приобретающие вселенские масштабы8. Если «репейник» в одноименном стихотворении [5, с. 22-24] объявляется «богом», то герой, лежащий «под ним в очках и горячих джинсах» [5, с. 22], - его творением, обреченным на смерть (именно так трактуется мучительное «слияние» с миром: «Он, нарядный, мохнатый, / наелся мной и напился... » [5, с. 22]) и дальнейшее «второе рождение» (неслучайно текст посвящен Исааку и его родителям - Аврааму и Сарре9 [5, с. 22]). Упоминанием библейских персонажей поддерживается и мотив жертвоприношения: для того, чтобы «возрождение» / «обновление» стало возможным, необходимо отказаться от прошлого, пожертвовать самым дорогим, что есть у человека, - частью своего «я»: «Жил да был у меня когда-то барашек, / не было барашка в мире краше, / он играл со мной, звенел кудельками, / только стал я лучше, стал я старше / (говорит, а сам глядит на жирный камень). / Знаешь: ты отдай за меня барашка, / что-то стало мне с барашком этим страшно» [5, с. 23-24]. Иными словами, «я» у Во-денникова - это часто интерсубъектная структура, формирующаяся в тесном взаимодействии с «другим» и невозможная вне этого контакта.

Примечательно, что автокоммуникация, понимаемая как инвариант субъектных отношений, может «захватывать» в творчестве поэта смежные «территории», «вызревая» внутри диалога с «другими». Таков лирический цикл «Мои тебе чужие письма» [5, с. 174-180]: уже заглавие свидетельствует о зыбкости субъектных границ (письма «мои», но все-таки «чужие»), а коммуникативная ситуация, к которой оно отсылает, воспринимается как аномальная. Часть произведений - цикл состоит из десяти относительно самостоятельных текстов - вообще не имеет выраженного адресата: размышления об электронных дневниках, творчестве, мужской красоте соседствуют в них с интимными подробностями и претендующими на универсальность сентенциями. Впрочем, процесс письма становится объектом рефлексии уже во втором стихотворении, а в пятом, шестом и седьмом текстах приводится сама «переписка»: «Ты - мне пишешь: "...и вот, в куче старых штрафов за неуставную парковку нашел твое раритетное письмо. <...> Зачем я его некогда распечатал - не знаю. Наверное, хотел порыдать над ним в лопухах, но по живости натуры отвлекся и забыл"» [5, с. 178]. Приведенный фрагмент интересен тем, что слова, явно атрибутируемые протагонисту, парадоксальным образом приписываются его собеседнице. Подобный ход - прямая реализация заглавной формулы: оппозиция «свое - чужое» снимается, а адресант и адресат совпадают в одном

лице. По мысли Воденникова, единственный «провиденциальный собеседник» поэта («мой... письменный ты, / мой бессмысленный стихотвореш-ник» [5, с. 179]) - это он сам, поэтому «разговор с... собой» - отнюдь не «ловушка», в которую попадает очередное стихотворение [3, с. 107], а неотъемлемая черта авторской поэтики10.

Итак, лирика Д. Воденникова предусматривает для субъекта две противопоставленных друг другу стратегии поведения: эгоцентрическую замкнутость на себе и болезненную открытость миру. При этом «языком переживания» в обоих случаях оказывается полифония - внутренний диалог, в который вовлекаются как «отчужденные» от «я» состояния и эмоции, так и жизненные «попутчики» героя, определяющие его самосознание. Изощренность этого языка - результат осознанных авторских усилий, поэтому протагонист, двоящийся в интертекстуальных «зеркалах» или меняющий «роли» в процессе очередного «сеанса откровений», автоматически растождествляется с подлинным «я» поэта. Можно предположить, что последнее Воденникову едва ли интересно, а декларируемая им «новая искренность» - явление сугубо эстетическое [8, с. 17; см. также: 9, с. 286]. Как бы то ни было, традиционные субъектные отношения подвергаются у него тщательной ревизии - и это только один из симптомов обновления поэтического языка в неклассическую эпоху.

Примечания

1 Книги и циклы Воденникова и далее цитируются по сборнику стихотворений «Обещание» [5].

2 Персонаж по имени Данила появляется в трех сказах Бажова - «Каменном цветке» [2, с. 60-73], «Горном мастере» [2, с. 117-125] и «Хрупкой веточке» [2, с. 200-206]. По мнению Д.П. Бака, условно-литературное имя воденниковского героя сигнализирует о том, что говорящий как бы отделяется от своей «достоверной биографии» [3, с. 104].

3 См., например, такие тексты, как «Каменный цветок» [2, с. 60-73], «Тяжелая витушка» [2, с. 144152], «Синюшкин колодец» [2, с. 168-176] и др.

4 Данная особенность поэтики Воденникова уже становилась объектом исследовательского внимания: см., например, работы Д.П. Бака [3] и А. А. Житенева [8].

5 Показательно, что некоторые эпиграфы появились лишь при повторной публикации стихотворений [3, с. 107].

6 Подробный анализ данного мотива см. в работах А.А. Житенева [8, с. 19; 9, с. 286].

7 Подробный анализ данного мотива см. в статье Л.Г. Вязмитиновой [7, с. 275].

8 К сходным выводам приходит Л. Г. Вязмити-нова, анализируя стихотворение «Было горло красненьким, голодным, прогорклым...» [5, с. 17-18]: «..."чудовище" трансформируется в "плачущую жемчужно" "жабу", "всех" "заманившую в свое горькое,

138

Вестник КГУ ^ № 4. 2018

горькое горло". Слово "горло", являющееся <...> трансформацией "репейника", оказывается как всем миром, так и его составным элементом...» [7, с. 275].

9 Как известно, Авраам был готов принести сына в жертву, поэтому отмена ритуала может быть осмыслена как «второе рождение» Исаака.

10 Эпиграф, предпосланный циклу, подсказывает иную - патографическую - интерпретацию, однако это как раз тот случай, когда основной текст не поддерживает, а опровергает ее: «Один человек, страстный садовод, пытался натянуть нити вдоль грядок, на которых он посеял салат-латук, для того, чтобы защитить его от птиц.

Его жена вернулась из магазина и обнаружила паутину из нитей, завязанных сложным и бессмысленным образом, вне зависимости от направления грядок.

Это был первый признак того, что в последующем оказалось слабоумием» (Из книги по психиатрии) [5, с. 174].

Библиографический список

1. Айзенберг М. Оправданное присутствие. -М.: Новое издательство, 2005. - 212 с.

2. Бажов П.П. Малахитовая шкатулка. - Свердловск: Свердловское обл. гос. изд-во, 1952. - 444 с.

3. БакД.П. Дмитрий Воденников // Д.П. Бак. Сто поэтов начала столетия: пособие по современной русской поэзии. - М.: Время, 2015. - С. 102-108.

4. Бахтин М.М. Проблемы поэтики Достоевского // Собрание сочинений: в 7 т. - М.: Русские словари: Языки славянской культуры: Языки славянских культур, 1997-2012. - Т. 6. - С. 6-300.

5. Воденников Д.Б. Обещание. - М.: Эксмо, 2011. - 288 с.

6. Вязмитинова Л.Г. «Мне стыдно оттого, что я родился кричащий, красный, с ужасом - в крови... » [Электронный ресурс]. - Режим доступа: http://www.levin.rinet.ru/FRIENDS/VODENNIKOV/ about/about-3.html (дата обращения: 27.07.2018).

7. Вязмитинова Л.Г. В поисках утраченного «Я» // Новое литературное обозрение. - 1999. -№ 39. - С. 271-280.

8. Житенев А.А. Нарциссизм как прием: формы легитимации авторской позиции в поэзии Д. Воденникова // Вестник Воронежского государственного университета. Сер.: Филология. Журналистика. - 2006. - № 1. - С. 17-20.

9. Житенев А.А. Поэзия неомодернизма: монография. - СПб.: ООО «Инапресс», 2012. - 480 с.

10. Иванова О. «Неоспоримой кровью...» // Новый Мир. - 2003. - № 11. - С. 174-180.

11. Липовецкий М.Н. Зловещее в сказах Бажова // Quaestio Rossica. - 2014. - № 2. - С. 212-230.

12. Рождественская К. Ксения Рождественская о диске Дмитрия Воденникова [Электронный ресурс]. - Режим доступа: http://vodennikov911.narod. ru/raznoe.html (дата обращения: 27.07.2018).

13. Сальникова М. Поэт-дурак, поэт-отец, поэт-цветок. Дмитрий Воденников в театре «Практика» [Электронный ресурс]. - Режим доступа: http:// vodennikov.ru/press/drugaya_rec_na_praktiku.htm (дата обращения: 27.07.2018).

14. Штраус А.В. Лирический герой в поэзии Д. Воденникова // Вестник Томского государственного университета. - 2007. - № 303. - С. 21-24.

15. Шубинский В. Дмитрий Воденников. Черновик // Критическая масса. - 2006. - № 4. - С. 119-121.

References

1. Ajzenberg M. Opravdannoe prisutstvie. - M.: Novoe izdatel'stvo, 2005. - 212 s.

2. Bazhov P.P. Malahitovaya shkatulka. - Sverdlovsk: Sverdlovskoe obl. gos. izd-vo, 1952. - 444 s.

3. Bak D.P. Dmitrij Vodennikov // D.P. Bak. Sto poehtov nachala stoletiya: posobie po sovremennoj russkoj poehzii. - M.: Vremya, 2015. - S. 102-108.

4. Bahtin M.M. Problemy poehtiki Dostoevskogo // Sobranie sochinenij: v 7 t. - M.: Russkie slovari: YAzyki slavyanskoj kul'tury: YAzyki slavyanskih kul'tur, 1997-2012. - T. 6. - S. 6-300.

5. Vodennikov D.B. Obeshchanie. - M.: EHksmo, 2011. - 288 s.

6. Vyazmitinova L.G. «Mne stydno ottogo, chto ya rodilsya krichashchij, krasnyj, s uzhasom - v krovi...» [EHlektronnyj resurs]. - Rezhim dostupa: http://www. levin.rinet.ru/FRIENDS/VODENNIKOV/about/ about-3.html (data obrashcheniya: 27.07.2018).

7. Vyazmitinova L.G. V poiskah utrachennogo «YA» // Novoe literaturnoe obozrenie. - 1999. -№ 39. - S. 271-280.

8. ZHitenev A.A. Narcissizm kak priem: formy legitimacii avtorskoj pozicii v poehzii D. Vodennikova // Vestnik Voronezhskogo gosudarstvennogo universiteta. Ser.: Filologiya. ZHurnalistika. - 2006. - № 1. - S. 17-20.

9. ZHitenev A.A. Poehziya neomodernizma: monografiya. - SPb.: OOO «Inapress», 2012. - 480 s.

10. Ivanova O. «Neosporimoj krov'yu...» // Novyj Mir. - 2003. - № 11. - S. 174-180.

11. Lipoveckij M.N. Zloveshchee v skazah Bazhova // Quaestio Rossica. - 2014. - № 2. - S. 212-230.

12. Rozhdestvenskaya K. Kseniya Rozhdestvenskaya o diske Dmitriya Vodennikova [EHlektronnyj resurs]. -Rezhim dostupa: http://vodennikov911.narod.ru/ raznoe.html (data obrashcheniya: 27.07.2018).

13. Sal'nikova M. Poeht-durak, poeht-otec, poeht-cvetok. Dmitrij Vodennikov v teatre «Praktika» [EHlektronnyj resurs]. - Rezhim dostupa: http:// vodennikov.ru/press/drugaya_rec_na_praktiku.htm (data obrashcheniya: 27.07.2018).

14. SHtraus A.V. Liricheskij geroj v poehzii D. Vodennikova // Vestnik Tomskogo gosudarstvennogo universiteta. - 2007. - № 303. - S. 21-24.

15. SHubinskij V Dmitrij Vodennikov. CHernovik // Kriticheskaya massa. - 2006. - № 4. - S. 119-121.

Вестник КГУ № 4. 2018

139

i Надоели баннеры? Вы всегда можете отключить рекламу.