Научная статья на тему 'Лингвистические свидетельства исторических контактов ороков и орочей на Сахалине'

Лингвистические свидетельства исторических контактов ороков и орочей на Сахалине Текст научной статьи по специальности «Языкознание и литературоведение»

CC BY
133
21
i Надоели баннеры? Вы всегда можете отключить рекламу.
Ключевые слова
OROK (UILTA) / OROCH / HISTORICAL CONTACTS / BORROWINGS / HYDRONYM

Аннотация научной статьи по языкознанию и литературоведению, автор научной работы — Певнов Александр Михайлович

Ороки (уильта) и орочи являются национальными меньшинствами на российском Дальнем Востоке. С лингвистической точки зрения и те, и другие относятся к числу тунгусоманьчжуроязычных народов. Ороки живут исключительно на Сахалине (сёла Вал, Ноглики, а также город Поронайск), орочи живут небольшими группами в окрестностях города Советская Гавань. Орокский язык находится на грани исчезновения; на орочском, вероятно, уже не говорят. В статье рассматриваются примеры, свидетельствующие о языковых контактах ороков и орочей, вероятно, несколько столетий назад. В основном речь идёт о немногочисленных лексических заимствованиях из орочского языка в орокский. Пока удалось найти только одно грамматическое заимствование, причём также из орочского в орокский. Особый интерес представляют 5 вариантов орокского названия реки Поронай: все они указывают на то, что ороки заимствовали данный гидроним у группы орочей, переселившейся на Сахалин с континента.

i Надоели баннеры? Вы всегда можете отключить рекламу.
iНе можете найти то, что вам нужно? Попробуйте сервис подбора литературы.
i Надоели баннеры? Вы всегда можете отключить рекламу.

Linguistic evidence of historical contacts of Oroks with Orochs on Sakhalin

Oroks (Uilta) and Orochs are ethnic minorities in the Russian Far East. Lingustically they belong to Manchu-Tungusic family. The former people live exclusively on the Sakhalin island (Val, Nogliki, Poronaysk), the latter one live in the vicinity of Sovetskaya Gavan'. The languages of both peoples are either close to extinction (Orok), or apparently are already extinct (Oroch). The present paper deals with not numerous facts testifying to language contact between Oroks and Orochs presumably some centuries ago. Mostly these are lexical borrowings from Oroch into Orok. For the time being only one grammatical borrowing (from Oroch into Orok, too) is found. Especially interesting are 5 variants of the Orok name for the Poronay river: all of them indicate that Oroks borrowed the hydronym from a group of Orochs which migrated to Sakhalin from the continent.

Текст научной работы на тему «Лингвистические свидетельства исторических контактов ороков и орочей на Сахалине»

БО! 10.30842/а1р2306573714115

ИЛИ РАН, Санкт-Петербург

ЛИНГВИСТИЧЕСКИЕ СВИДЕТЕЛЬСТВА ИСТОРИЧЕСКИХ КОНТАКТОВ ОРОКОВ И ОРОЧЕЙ

НА САХАЛИНЕ1

Ороки — крайне малочисленный народ, живущий только на Сахалине. Отсутствие ороков на континенте может свидетельствовать о том, что их этногенез происходил на Сахалине. Традиционным занятием ороков является оленеводство в сочетании с рыболовством и охотой, в том числе и на морских животных. Ороки живут в основном в посёлке Вал (Ногликский район, северо-восточное побережье Сахалина) и в городе Поронайске (восток центральной части Сахалина). Согласно переписи населения 2002 года, ороков насчитывалось 346 человек. Перепись 2010 г. зафиксировала 295 ороков, в т.ч. 259 на Сахалине. Орокский язык представлен двумя диалектами — северным и южным (об их различиях см. [1к^ат1 2001: 247-283]). Диалекты эти довольно близки друг другу, во всяком случае, диалектные различия не препятствуют взаимопониманию. В настоящее время орокский язык знают лишь несколько пожилых людей.

Орочи к концу XIX в. расселялись на территории, имевшей следующие границы: «на востоке — берег Татарского пролива, на юге — бассейн р. Ботчи /бэчи/, на севере — залив Де-Кастри, на западе — истоки рек, впадающих в Татарский пролив. На северо-западе граница пересекала Сихотэ-Алинь и захватывала долину впадающей в Амур р. Хунгари до пункта, отстоящего километров на шестьдесят от ее устья» [Орочские сказки и мифы 1966: 6]. Согласно подсчётам В. А. Аврорина и Е. П. Лебедевой, в 1959 г. орочей было 477 человек. Сколько их сейчас, сказать трудно; данные переписей, как известно, не вполне надёжны в этом

1 Статья написана при финансовой поддержке РФФИ, проект «Исторические контакты исчезающего орокского языка», тип проекта: «а(ф)», номер проекта: 16-04-50123.

отношении. «Согласно опубликованным данным Всесоюзной переписи населения 1959 г., их (орочей. — А. П.) насчитывается 782 чел. В действительности же их значительно меньше. В эту цифру включены, по всей вероятности, сахалинские ороки...» [Орочские сказки и мифы 1966: 5]. Как пишут В. А. Аврорин и Е. П. Лебедева, «... есть основания думать, что в более отдаленные времена число орочей было более значительным. Об этом свидетельствуют сохранившиеся до сих пор воспоминания о целом ряде уже исчезнувших родов, среди которых были и довольно многочисленные, о переселениях в другие места больших групп орочей, об опустошительных эпидемиях, наводнениях и войнах, что не могло не повлиять на численность этой народности» [Орочские сказки и мифы 1966: 6]. Что касается хозяйственной деятельности орочей, то её «исконными компонентами следует считать охоту на пушного и мясного зверя, в том числе морского, и рыболовство, прежде всего речное» [Аврорин, Лебедева 1978: 6].

В настоящее время на орочском языке уже, по-видимому, не говорят. Вот последняя имеющаяся у меня информация об этом языке: «Редакторы сборника побывали вместе с Еленой Всеволодовной (Перехвальской. — А. П.) у орочей Советской Гавани в 2010 году. Мы уже не нашли там ни одного человека, который бы говорил по-орочски не только связными текстами, но даже отдельными фразами. В местном доме культуры мы все наблюдали выразительную картину, как несколько представительниц этнической группы орочей, собравшись вместе, пытаются вспомнить по-орочски счет до десяти. Про соседние поселки, упоминаемые в настоящем очерке, нам сказали, что там тоже не осталось никого, кто бы говорил по-орочски. По-видимому, орочский язык к настоящему моменту можно считать исчезнувшим» [Баранова, Маслинский 2014: 11] (примечание редакторов сборника — В. Ф. Выдрина и Н. В. Кузнецовой).

Оба фонетически близких этнонима (ороки2, орочи), возможно, имеют общее происхождение, однако и тот, и другой

2 Этноним «орокн», бывший до определённого времени общепринятым в лингвистике и этнографии, используется в данной статье по двум причинам: во-первых, в научных работах крайне нежелательно

являются экзоэтнонимами. Ороки в настоящее время предпочитают называть себя уилта — улта3; очевидно, это относительно старое самоназвание народа или какой-то его группы. Орочская народность «в качестве самоназвания давно уже, по-видимому, не менее ста лет, употребляет слово орочи: ед. число /орочи/, мн. число /орочиса/. Как наименование народности в обиход науки его ввел французский мореплаватель Жан Франсуа Лаперуз, который во время своей трагически закончившейся кругосветной экспедиции посетил в 1787 г. залив Де-Кастри и встретил там людей, назвавших себя ороча. Были ли это современные нам орочи, или какое-то иное племя, остается невыясненным» [Орочские сказки и мифы 1966: 7].

«обновлять» названия народов и языков, а во-вторых, термин «уильта» («уйльта», «ульта») не очень пригоден для образования необходимых в письменной и устной речи форм («уильтинский», «уильтский», «уильты»?).

3 Все примеры в статье даны в транскрипции, принятой в «Сравнительном словаре тунгусо-маньчжурских языков» (см. «Алфавитный перечень знаков транскрипции, принятых в словаре», а также «Транскрипцию фонем и отдельных звукосочетаний» тунгусо-маньчжурских языков [ССТМЯ 1975: ХУ1-ХХ11]). При этом необходимо отметить, что в статье не указываются варианты фонем, обусловленные действием закона сингармонизма (правда, негидальское м относительно более низкого подъёма в первом слоге слов с «а-гармонией» я обозначаю графемой е, например: елавун (а не илавун, как должно бы быть в «Сравнительном словаре тунгусо-маньчжурских языков»)).

Если слово (словосочетание) приводится по опубликованной работе, то сначала даётся транскрипция оригинала, но без диакритических знаков, а в скобках указывается несколько упрощённая транскрипция «Сравнительного словаря тунгусо-маньчжурских языков» (это касается только тунгусо-маньчжурских языков, айнское и нивхские слова даны лишь в транскрипции оригинала). Если транскрипция какого-либо слова кириллицей или латиницей в опубликованной работе (диакритика при этом игнорируется) может быть транслитерирована «один к одному» при помощи используемой мной в статье упрощённой транскрипции «Сравнительного словаря тунгусо-маньчжурских языков» (например: ип (-вун)), то, естественно, нет никакой необходимости в транслитерации.

Орокский и орочский относятся к тунгусо-маньчжурской языковой семье. В плане генетической классификации орочский ближе всего к удэгейскому; оба языка с точки зрения исторической фонетики и отчасти лексики имеют значительное сходство с негидальским, эвенским, эвенкийским и солонским. Возможно, предок орочского языка был субстратом для неги-дальского. Контакты обусловили схождения орочского и удэгейского с нанайским, ульчским и орокским; правда, начало таких контактов относится к весьма далёкому времени, когда ещё, вероятно, существовали орочско-удэгейский и нанайско-ульчско-орокский праязыки.

Орокский и ульчский языки исторически имеют между собой больше общего, чем каждый из них с нанайскими идиомами. Можно даже сказать, что орокский язык исторически представляет собой ульчский с немалым количеством существенных инноваций на всех уровнях. Однако при наличии очевидных и ярких инноваций орокский язык сохранил весьма архаичные особенности, утраченные его ближайшими родственниками — ульчским и нанайским.

Что касается орочско-удэгейского генетического кластера, то орочский язык в некоторых отношениях архаичнее удэгейского: говоря упрощённо, удэгейский в историческом плане можно рассматривать как совокупность «орочскоподобных» идиомов с инновационными чертами, особенно в исторической фонетике.

Если отвлечься от сравнительно позднего влияния эвенкийских сахалинских диалектов на орокский язык, то изоглоссы, связывающие орокский язык с некоторыми другими тунгусо-маньчжурскими, скорее всего появились в то время, когда предок орокского находился ещё на континенте. Удалось, однако, обнаружить немногочисленные языковые свидетельства контактов ороков с орочами, причём одно из них определённо указывает на то, что контакты происходили не на континенте, а на Сахалине, точнее — в долине реки Поронай, то есть в центральной части острова. Таким образом, есть основания полагать, что орочи не просто

бывали на Сахалине4, но и оставили там в языке ороков некоторые следы. Выявлению этих следов и посвящена данная статья.

4 Приведу самое начало орочского текста «Предание рода Бисанка»: «Когда-то Бисанки своего рода не имели. По преданию, Бисанки — это люди, переехавшие с Сахалина. Когда Бисанки жили еще на Сахалине, неизвестно, кем они были — айнами или орочами» [Орочские сказки и мифы 1966: 179]. А вот предание орочского рода Бэсэ целиком: «Поехали двое людей охотиться в море на двух морских челноках. Опустился густой туман. Потеряли они направление и заблудились. Решили: «Поедем к берегу, домой! Наш дом вон там должен быть». Едут, едут, а земли не видно. Растерялись они: «С голоду умрем». Однако едут дальше. Отдохнут, едут, отдохнут, едут... Вот-вот конец им приходит. Но тут туман поредел. Смотрят — вблизи земля. Посмотрели на берег — там люди, много людей. Повернули к берегу, к людям. А речи их понять не могут. Вытянули люди их челноки на берег. «Сейчас прикончат», — совсем расстроились те двое. Но их взяли под руки и подняли. Встали они, вылезли из челноков. Видно, что их жалеют. Взяли их за руки и быстро повели к себе домой. В доме они сели на пол. Им принесли пищи, и они стали есть. Голодные, они ели с опаской. От пищи они поправились. Дали им девушек в жены. Стали там жить. Пожили с местными людьми и овладели их языком. А это были айны. Как-то говорят: «Мы поедем к себе домой». А их отговаривают: «Не уезжайте, живите у нас!». Остались жить у них, стали их свойственниками, а потом у них и дети появились. Так там и жили. Потом, спустя несколько лет, они умерли. После них люди рождались, умирали. Сменилось несколько поколений. Рождались и их потомки. Вот они жили и решили: «Поедем-ка мы к себе на родину, на реку Ботчи, поплывем на шхуне с парусом». Вот и поплыли. «Давайте причалим к берегу!» А там живут удэхейцы. «Какого вы рода-племени?» — спрашивают. «Мы из родов Суландига и Камидига». «А наш род Бэсэ здесь живет?» Удэхейцы отвечают: «Рода Бэсэ уже нет». «Даже и женщин не осталось?» «Среди Идинков есть только один человек— сын женщины из рода Бэсэ, зовут его Сабага». Люди из рода Бэсэ говорят: «На земле айнов наших сородичей человек сорок». Немножко пожили здесь и уехали обратно» [Орочские сказки и мифы 1966: 182-183]. Очевидно, в этом предании говорится о Сахалине, вряд ли о Хоккайдо — до этого острова существенно дальше, и вряд ли бы два заблудившихся в морском тумане ороча доплыли до него в своих челноках.

Первой отметила возможность «наибольшей близости» орокского языка, в частности, с орочским Т. И. Петрова: «... хотя язык ороков (ульта) и имеет ряд черт, присущих языкам северной группы, все же по основным ведущим формам он должен быть отнесен к южной группе, внутри которой наибольшую близость его можно констатировать с языками нанайским, ульчским и, возможно, орочским» [Петрова 1967: 125]. Однако такая возможность не была проиллюстрирована какими-либо примерами. Впрочем, один весьма любопытный факт Т. И. Петрова приводит в этой работе, но связывает его не с орочским, а с «северной группой тунгусо-маньчжурских языков». Речь идёт об орокском слове иллае 'стружки, надеваемые шаманом'. Т. И. Петрова относит это слово к «группе существительных с омертвевшим суффиксом -в, -у», причём к «именам существительным, выявляющим конечный н». И далее: «Суффикс -в ... можно считать восходящим к суффиксу -вун, с помощью которого в северной группе тунгусо-маньчжурских языков образуются имена существительные от глагольных основ» [Петрова 1967: 25-26].

Через несколько лет аналогичную идею о том, что в составе слов, обозначающих ритуальные стружки в орочском и орокском языках, можно исторически выделить суффикс -вун (-wun) с орудийным значением, высказал Дз. Икэгами, предложив весьма оригинальную этимологию. Первоначально статья Дз. Икэгами «Заметки о происхождении айнского слова inaw — об этимологии слова illau языка уильта» была опубликована на японском языке в 1980 г. [Ikegami 1980: 393-402]. Впоследствии статья эта была переиздана, приведу цитату из резюме на английском языке: «Айнское слово inaw означает 'ритуальное подношение, жертвоприношение (offering) в форме палки (wooden staff) с прикреплёнными к ней стружками'. Это слово имеет сходство с нивхскими словами inau и nau, с орокским (в оригинале здесь и дальше uilta. — А. П.) illau и с орочским ilau. Считается, что по происхождению это одно и то же слово. Орокское слово illau (= illaun-) восходит, вероятно, к *ilawun. Эта форма образована от глагольной основы *ila- и образующего имена существительные суффикса *-wun с инструментальным значением. По-видимому, это реконструируемое слово превратилось в illau{n-) в результате утраты звука *w и последующего компенсаторного удвоения

звука */. Орочское слово ilau также происходит от *i/awun, в котором звуки *w и *n были опущены. Суффикс *-wun восходит к праформе *-pun, сохранившейся в орокском -pu(n-). Следовательно, орокское слово i//au(n-), восходящее к *i/awun с суффиксом *-wun, является заимствованием, вероятно, из орочского (подчёркнуто мной. — А. П.) или иного тунгусо-маньчжурского (в оригинале «тунгусского». — А. П.) языка, связанного с ороч-ским близким родством» [Ikegami 2004: 219].

И далее, «основываясь на значениях маньчжурской глагольной основы i/a- и её дериватов», Дз. Икэгами высказывает предположение о том, что эта основа с присоединённым к ней суффиксом *-wun означает или «палка, которая производит (puts forth) цветы, на которой расцветают цветы», или «палка, которую мужчины строгают». Таким образом, Дз. Икэгами предполагает, что айнское слово inaw, а также нивхское inau ~ nau имеют тунгусо-маньчжурское происхождение; при этом подчёркивается, что при заимствовании в айнский язык звук / был заменён на n, потому что в айнском / отсутствует.

Гипотеза Дз. Икэгами (точнее, Т. И. Петровой и Дз. Икэгами) весьма интересна, причём не только для лингвистов. Мне кажется, есть ещё над чем подумать в плане внутренней формы рассматриваемых слов, обозначающих столь важный культовый предмет.

Хотел бы в этой связи отметить, что в орочском языке (а также в некоторых других тунгусо-маньчжурских) есть глагол ила-'зажигать, разжигать, разводить (огонь); сжигать' [Аврорин, Лебедева 1978: 187]. В прошлом в этом языке функционировал аффикс *-вун с орудийным значением, при помощи него, например, было образовано от глагольной основы игди- 'расчёсывать волосы, причёсывать, причёсываться' слово игду(н) 'гребень, расчёска' (*игди-вун > *игдиун > игду(н)). В результате присоединения к основе ила- 'зажигать, разжигать, разводить (огонь); сжигать' орудийного суффикса *-вун должно было образоваться слово *илавун > *илаун > илау(н) 'то, чем зажигают; то, чем разводят огонь'. Действительно— ведь именно при помощи стружек разводят огонь, в частности, когда отсыревают дрова. Однако и такое толкование имеет слабую сторону: неясно, могло ли быто-

вое, не связанное с культом значение ('зажигать, разводить огонь') превратиться в значение, связанное с шаманским ритуалом.

Впрочем, есть и иной факт — в какой-то степени он подтверждает семантическую сторону этимологии Дз. Икэгами. В маньчжурском языке имеется слово илгари ~ илхари 'бумажные разноцветные полоски в виде лент, привешиваемые на ивовые ветви, которые ставятся во время молитвы и призывания духов у шаманов, а также на могилах и перед кумирами' [Захаров 1875: 107, 108]. Здесь же И. Захаров приводит словосочетание илгари тэбумби 'водружать, втыкать, ставить ивовую ветвь с разноцветными бумажками'. И сам маньчжурский культовый предмет, и действие, совершаемое при помощи него, весьма напоминают манипуляции с инау, производимые орочами, нивхами, ороками и айнами. Маньчжурское илгари ~ илхари является суффиксальным производным от илха 'цветок, цветы', которое в свою очередь образовалось при помощи известного суффикса -ха от глагольной

основы ила- 'расцветать, цвести'; основа эта общетунгусоманьч-

:k h

журская, восходит к ила- и представлена в том числе и в ороч-ском языке, но только в виде производного слова илакта 'цветок'.

Кстати, слово елавун, означающее 'ритуальные стружки', мы с М. М. Хасановой записали во время экспедиции в 1982 г. в низовья Амура к негидальцам. Одна из наших информанток — Мария Абрамовна Семёнова (родилась в деревне Усть-Амгунь, уже не существующей больше семидесяти лет) — сообщила нам, что шаман привязывал елаеун на голову, шею, запястья, пояс, колени; елаеун бывают длинные и короткие, зажигать елавун нельзя. Вот приведённый М. А. Семёновой фразовый пример на негидальском языке со словом елавун: атпугди^и Kyeajan елавунма 'специальным ножом (атпугди) с кривым лезвием делает (букв, строгает) ритуальные стружки {елавун)'. Надо сказать, что это слово отсутствует как в «Сравнительном словаре тунгусо-маньчжурских языков» [ССТМЯ 1975], так и в работе В. И. Цинциус [Цинциус 1982]. Следует отметить, что это неги-дальское слово мы услышали от носителя усть-амгуньского (хэденского) идиома, который совершенно не был описан, хотя и отличается от других негидальских идиомов в некоторых отношениях весьма существенно. Думаю, что усть-амгуньский (хэден-ский) идиом мог в большей степени, чем другие территориальные

варианты негидальского языка сохранить особенности, обусловленные субстратным влиянием предка орочского языка, на котором несколько столетий назад, по-видимому, говорили в низовьях реки Амур, а также в нижнем течении реки Амгунь. Первым высказал идею о том, что когда-то негидальцы и орочи были соседями, российский востоковед П. Шмидт [Schmidt 1923: 4-5].

Таким образом, слова илау, елавун и иллау представлены лишь в трёх тунгусо-маньчжурских языках — в орочском, неги-дальском и орокском соответственно. Существенно, что аналогичные слова не засвидетельствованы ни в удэгейском языке — генетически самом близком к орочскому, ни в ульчском — ближайшем родственнике орокского.

Несколько странной кажется мне идея о возможности заимствования айнами исключительно важного в их культуре слова inaw из языка орочей, в культуре которых ритуальные стружки илау не были объектом первостепенной значимости (об айнских ритуальных стружках см., например, работу Л. Я. Штернберга «Культ инау у племени айну», опубликованную в посмертно изданнойкниге [Штернберг 1933: 611-634]).

Что касается нивхского инау (нау) 'заструганная с одного конца палочка (принадлежность религиозного культа)' [Нивхско-русский словарь 1970: 93-94, 206], то оно было, по-моему, заимствовано из айнского — ведь если бы это слово пришло из какого-нибудь тунгусо-маньчжурского языка, то в нивхском было бы не инау (нау), а илау (лау). Интересно, что в нивхском представлен вариант без начального узкого гласного (нау)5.

5 Могу привести несколько примеров отпадения в анлауте нивхских слов узких гласных у и и: ср. нивх, рац 'крупа' и маньчж. upa 'просо' (сегмент -ц вряд ли является нивхским словообразовательным суффиксом; возможно, он указывает на некий маньчжурский диалектный словообразовательный суффикс, ср. маньчж. сибин. jupz3 'просо' [ССТМЯ 1975: 324] < *ирагаТ)\ нивх, рал 'лягушка' и орок. удала 'лягушка'; нивх, тятя-дъ (амурский идиом), тятя-нд (восточносаха-линский идиом) 'женский музыкальный инструмент, состоящий из сухого бревна лиственницы, подвешенного на козлах, и деревянной палки-колотушки (ритмичными ударами колотушек несколько женщин выбивают монотонно и протяжно такт в тот момент, когда на

Думаю, что в любом случае Дз. Икэгами был прав — орок-ское слово иллау заимствовано из орочского, в котором соответствующий культовый предмет называется илау. Из орочского же языка пришло в негидальский (по крайней мере, в усть-амгунь-ский идиом) слово елаеун, сохранившее исходную форму с орудийным суффиксом.

Приведённое лексическое соответствие между орокским и орочским языками нельзя считать эксклюзивной изоглоссой (т.е. изоглоссой, связывающей только два языка) из-за наличия соответствия в негидальском.

Не является эксклюзивной также следующая изоглосса (хотя заимствование из орочского в орокский весьма вероятно): орок. xэwэci- 'звать' [1к^ат1 1997: 238] // ороч, хэвэти- 'звать, позвать, созвать, пригласить' [Аврорин, Лебедева 1978: 250] (ранняя запись этого орочского глагола весьма необычна: хывади 'зову' [Протодьяконов 1888: 16]) // удэг. хэути- 'кричать'. В [ССТМЯ 1977: 464] орокский глагол хэвэтчи- ~ хэвэчи- '1) кричать; 2) звать' ошибочно включён в словарную статью «ЭРЙ-кричать» (в статье приведена тунгусо-маньчжурская праязыковая реконструкция *хэрй- 'кричать, звать', которая по формальным причинам никак не могла дать в орокском языке хэвэтчи- ~ хэвэчи-). Кроме того, в [ССТМЯ 1975; 484] приведено как не имеющее соответствий удэгейское (хорский и анюйский говоры)

медвежьем празднике голову убитого медведя водворяют на родовую нарту)' [Нивхско-русский словарь 1970: 375] и ороч, у^а^иуки 'ударный деревянный музыкальный инструмент (представляет собой длинный круглый брус из высушенного дерева с вырезанным на одном конце изображением головы медведя; брус подвешен с обоих концов на веревках к наклонно воткнутым в землю палкам; ударами по брусу двумя небольшими палочками выбивают дробь в различном ритме, подражая стуку птичьих клювов, ударам ножа при крошении мяса или рыбы, стуку посуды о стол при еде и т.п.; игра на этом инструменте, сопровождаемая пением, являлась обязательным элементом ритуала медвежьего праздника)', у^а^и- 'играть на музыкальном инструменте узазиуки' [Аврорин, Лебедева 1978: 238]; нивх. Ла 'Амур' и маньчж. ула 'большая река' (река меньших размеров называлась по-маньчжурски общетунгусоманьчжурским словом бира).

хэути- 'кричать', на самом же деле этот удэгейский глагол связан по происхождению и с орочским хэвэти- 'звать, позвать, созвать, пригласить', и с орокским хэвэчи- 'звать'. М. Д. Симонов и В. Т. Кялундзюга дают в своём словаре несколько иное звучание и значение удэгейского глагола: хэути- 'кричать', при этом глагольная основа хэутиси- переведена не только как 'кричать' (с пометой «длит.»), но и как 'звать' (кого-либо) [Кялундзюги-Симонова словарь удэгейского языка 1999: 1047-1049]. Примечательно, что в словаре Е. Р. Шнейдера рассматриваемый глагол приведён не совсем так, как в словаре М. Д. Симонова и В. Т. Кялундзюги: хэШ- (с последующими суффиксами) [Шнейдер 1936: 80]. Графемой у в удэгейском глаголе хэути-обозначен гласный, именуемый М. Д. Симоновым «интенсивным резким»; Е. Р. Шнейдер называл такой гласный «аспирирован-ным» и обозначал его как ака. Однако если бы на самом деле в удэгейском глаголе со значением 'кричать' был «аспирирован-ный», или «интенсивный резкий» гласный, то глагол этот следовало бы возводить к *хэсути-, что противоречит данным как орочского, так и орокского языков: в соответствующих глаголах нет интервокального звука с.

Необходимо иметь в виду, что сегмент -ти- (-чи-) не является в рассматриваемой глагольной основе удэгейского, орочского и орокского языков показателем «вида длительности» (термин В. А. Аврорина), так как, например, в орочском таким показателем выступает -чи- [Аврорин, Лебедева 1968: 202], но в интересующей нас орочской основе мы видим -ти- (хэвэти-). Таким образом, представленный в орочском, удэгейском и орок-ском языках глагол со значением 'звать, кричать', во-первых, не имеет соответствий в других тунгусо-маньчжурских языках, а во-вторых, морфологически нечленим как в современном состоянии этих языков, так и в историческом плане. По моим наблюдениям, в тунгусо-маньчжурских языках не бывает незаимствованных исторически нечленимых морфем, состоящих их трёх слогов и более. Следовательно, орок. хэвэчи- 'звать', ороч, хэвэти- 'звать, позвать, созвать, пригласить' и удэг. хэути- 'кричать' представляют собой заимствования из неизвестного нам языка (по крайней мере в нивхском и в айнском никаких соответствий мне найти не удалось). Думаю, вряд ли орокский язык заимствовал

глагол хэвэчи- 'звать' самостоятельно, независимо от орочского и удэгейского. Скорее всего, орокский заимствовал в данном случае из орочского, хотя в принципе нельзя исключить заимствование и в противоположном направлении.

К числу эксклюзивных орокско-орочских изоглосс относятся, например, название домашнего оленя (орок.;кш 'домашний олень' и ороч, ула 'домашний олень'), а также название древесного гриба (орок. дудакта ~ ^у^акта 'гриб (растущий на дубе)' и ороч, дудакта 'гриб (съедобный, растущий на тальнике)' (сравнение приведено в [ССТМЯ 1975: 219]). Что касается названия домашнего оленя в орокском и орочском языках {ула), то оно стоит в тунгусо-маньчжурских языках совершенно обособленно. Для тунгусо-маньчжурского праязыка название домашнего оленя реконструируется как *орон (эвенк, орон; эвен, орън, одна ~ ор ~ орна, оран, орон; нег. о}он\ удэг. оло ~ оро; ульч. оро(н-); нан. оро; маньчж. орон буху; впрочем, среди этих вариантов есть заимствования: удэг. оло ~ оро, а также маньчж. орон в словосочетании орон буху являются, скорее всего, заимствованиями из эвенкийского). Орочи не занимались оленеводством, поэтому весьма вероятно, что наличие в их языке названия домашнего оленя, полностью совпадающего с орокским, свидетельствует о заимствовании орочами слова ула из языка ороков — истинных оленеводов с многовековым опытом, о чём свидетельствуют некоторые орокские оленеводческие термины.

Все приведённые соответствия появились в результате заимствования, причём если можно с высокой степенью вероятности сказать, из какого языка в какой пришло чужое слово, то никак нельзя определить, где были заимствованы эти слова — на континенте или на Сахалине.

Единственную пока возможность локализовать контакт между орокским и орочским языками даёт предлагаемая ниже этимология орокского названия реки Поронай (впадает в Охотское море, в залив Терпения; течёт с севера на юг, длина 350 км).

Орокское название реки Поронай (Caeju Су ~ Caeju Су ун 'ин 'и6 ~ Да]и Саг^и Су (Sagji Suu ~ Sagji Suu unini ~ Daaji Sagji Sun)) [Ikegami 1997: 194]) возникло под влиянием орочей, о чём свидетельствуют следующие факты: 1) слово caeju в орокском языке означает 'старый (только о человеке)', в то время как в орочском семантика соответствующего слова сагди несколько иная: '1) большой (по размеру, по значению), великий; 2) большой (по возрасту), старый' [Аврорин, Лебедева 1978: 220]; 2) из всех тунгусо-маньчжурских языков значение 'большой' у слова сагди (сагди, сагди, caeju, Науди и т.д.) отмечается только в орочском и в генетически ему наиболее близком удэгейском (при этом в последнем отсутствует значение 'старый', для нанайского же слова caeju значение 'большой, главный' указано наряду со значением 'старый, пожилой', вероятно, ошибочно — во всяком случае, в словаре [Оненко 1980: 350] оно отсутствует) ; 3) для ороков, мне думается, употребление слова caeju в гидрониме Caeju Су (Caeju Су ун'ин'и, Дщи Caeju Су) было весьма странным, так как это слово означает не просто 'старый', а старый, как уже было сказано, только по отношению к человеку; с целью устранения такого недоразумения ороки в одном из вариантов названия реки Поронай добавили, судя по материалам Дз. Икэгами, слово daju 'большой' (JJaju Caeju Су (Daaji Sagji Suu) [Ikegami 1997: 194]).

Орочи, называвшие Поронай большой рекой (а на Сахалине более крупной реки нет), по-видимому, знали, как эту реку называют айны, жившие в её бассейне к приходу орочей; poro на айнском языке (диалект Сару) означает 'быть, стать большим', а nay— 'болото, небольшая река, ручей' [Tamura 1998: 406, 544]

6 Слоъоун'и означает в орокском языке 'река', словоформа ун'ин'и включает показатель притяжания 3-го лица единственного числа -н'и\ таким образом, гидронимическое словосочетание Саг^и Су ун'и-н'и представляет собой изафетную конструкцию, в которой определением является словосочетание Саг^и Су с давно уже ставшим непонятным для ороков значением.

1 Интересно, что русское слово старый этимологически связано с древнеисландским 8(отт 'большой, сильный, важный, мужественный' [Фасмер 1971 (III): 747].

(возможно, в сахалинском айнском значение второго компонента рассматриваемого гидронима было несколько иным). Итак, в образовании орокского составного гидронима Caeju Су ~ Caeju Су ун'ин'и ~ Дщи Caeju Су принимали участие носители трёх языков: айнского, орочского и орокского (перечислены в хронологической последовательности).

По-нивхски (в восточносахалинском нивхском) река Поронай называется Плыи [Нивхско-русский словарь 1970: 263]. Очевидно, это Плы и 'река Плы', причём весьма вероятно, что Плы восходит к качественному глаголу пил- 'быть большим', точнее, к его атрибутивной форме пила (*пила и > Плыи). Таким образом, первоначальным значением нивхского гидронима Плыи вполне могло быть 'большая река'. Ср. исходное значение заимствованного из айнского языка гидронима Поронай ('большая река'). В словаре языка уильта, составленном Дз. Икэгами, также есть точное смысловое соответствие айнскому и нивхскому названию реки Поронай:Да/и ун 'и (Daaji uni; информант Jsuriysnu) [Ikegami 1997: 220]. Кстати, это уже четвёртый орокский вариант названия реки Поронай (Caeju Су, Caeju Су ун 'ин 'и, Д^и Caeju Су,Д0]'и ун'и). Впрочем, в «Словаре языка уилта» X. Магаты есть ещё и пятый вариант: su unini 'река Поронай' [Magata 1981: 196].

Любопытно, что название реки Поронай не заимствовалось материально ни айнами, ни нивхами, ни орочами (вероятно, некогда «растворившимися» среди ороков или других народов Сахалина): на языках этих народов река Поронай называлась описательно — «большая река» (по-орочски: «большая северная река»). Иначе говоря, этот гидроним безусловно заимствовался, но не материально, а структурно, то есть калькировался. И только у ороков, с их пятью вариантами названия этой реки, представлено и материальное заимствование (Caeju Су, Caeju Су ун'ин'и, Дщи Caeju Су, su mini: заимствованы предположительно из орочского языка слова caeju и су (su)), и структурное (JJâju ун'и— букв, большая река). Впрочем, русские пошли по пути материального заимствования названия реки Поронай из языка айнов.

Явное преобладание калькирования названия реки Поронай свидетельствует о былом двуязычии или даже многоязычии населения острова Сахалин.

Особый интерес представляет слово Су в орокском составном гидрониме Caeju Су ~ Caeju Су ун 'ин 'и ~ Дщи Caeju Су. Слово это имеется также в словосочетании Су нан'и (Sun naani) 'южная сторона (Сахалина)' [Ikegami 1997: 194] (нй-н'и земля-POSS.3SG. — А. П.); соответствующая основа выступает в слове су-н'н'ё-н'и 'человек (люди) юга (Сахалина)', которое является антонимом слова dopo-н'н'ё-н'и 'человек (люди) севера (Сахалина)'8. Л. В. Озолиня переводит орокское су как 'Южный Сахалин' [Озолиня 2001: 316-317].

Орокская основа су- 'юг' вполне может восходить к *суку-(с «а-гармонией» гласных), ср. орок. ба- 'найти' < *бака-, ло-'повесить' < *локо- (в эвенкийском, например, им соответствуют бака- и локо- с аналогичными значениями).

Орокскую реконструированную форму *суку- предлагаю сравнить с ороч. сукула(н) (хадинский диалект), саукула(н) (ту-мнинский диалект) '1) север; 2) северный' [Аврорин, Лебедева 1978: 221, 225], сукулй чилауаин'и9 (хадинский диалект), 'северовосточный ветер, приносящий шторм' [Аврорин, Лебедева 1978: 225]. Ср. также удэг. сууалан^ани (самаргинский говор) 'север' [ССТМЯ 1977: 118]; сугала, сугалан^а-ни 'север' («форма из записейречи удыхейцев с р. Самарги») [Кормушин 1998: 288].

В орочском языке антонимом слова сукула(н) '1) север; 2) северный' выступает пунэлэ(н) '1) юг; 2) южный (о ветре)' [Аврорин, Лебедева 1978: 218, 219], а наряду со словосочетанием сукула чилауаин'и 'северо-восточный ветер, приносящий шторм' есть также изафетное словосочетание пунэлэ чилауаин'и 'юго-восточный ветер (предвещает штормовую погоду)' [Аврорин,

8 Орок. доро 'север', например, в словосочетании доро нан'и (Doro naani) 'северная земля (северный Сахалин)' [Ikegami 1997: 48], можно сравнить с нивх. Тро 'Тро (восточное побережье Сахалина)' (нивхское слово приводится по [Нивхско-русский словарь 1970: 361]).

9 Ср. ороч, чилауаи с орок. cilaqai 'северо-восточный ветер' [Ikegami 2002: 290], ульч. чилауи в словосочетании чилауи хэдуни 'назв. северного ветра (дует правее бти)' [Суник 1985: 258], нивх, ч'лауи (амурский диалект (идиом. —А. П.)) 'боковой ветер' [Нивхско-русский словарь 1970: 448].

Лебедева 1978: 218]10 (ср. ульч. пунэлэ в словосочетании пунэлэ хэдуни 'южный ветер' [Суник 1985: 226]). При сопоставлении имеющихся в этих словосочетаниях слов сукула и пунэлэ вычленяется общий для них сегмент -ла/-лэ, служивший словообразовательным суффиксом; таким образом, производящей основой является *суку-, причём основа эта имела значение 'север', а производящая основа *пунэ- означала 'юг'.

Интересующий нас корень со значением 'север' представлен в орочском и удэгейском языках в трёх вариантах, которые не удаётся возвести к общей для них праформе: сауку- (хадинский орочский), суку- (тумнинский орочский), сууа- (самаргинский удэгейский). Невозможность реконструировать архетип при очевидном сходстве формы и тождественности семантики свидетельствует о том, что варианты корня сауку-, суку-, сууа- были заимствованы. Судя по тому, что словоформа сууалан^ани11 зафиксирована только у самаргинских удэгейцев, живущих относительно близко к орочам, в удэгейский язык рассматриваемое название севера могло заимствоваться из того же неизвестного языка, из которого были заимствованы орочские варианты сауку- и суку-.

Естественно возникает вопрос: можем ли мы сравнивать орокскую и орочскую основы, если они имеют диаметрально противоположные значения?

Думаю, что такое «антонимическое соответствие» вполне допустимо. Ср., например, в эвенкийском: «Забайкальские эвенки называли страны света и по склонам больших хребтов, например алга, анта (южный склон) — юг, а некоторые из тунгирских эвенков этим словом называли север. Словом босо, босого (северный склон) забайкальцы называли север, а некоторые из верхнеленских— юг» [Василевич 1969: 184]. Приведу ещё пример: эвенк, босоуо (подкаменно-тунгусские, баргузинский, сахалинские говоры) 'северный склон горы' по происхождению связано с

10 -Л) -1-1

а словосочетаниях сукула чилауаи-н и и пунэлэ чилауаи-н и аффикс -н'и, являясь показателем 3-го л. ед. ч., оформляет изафетную конструкцию с атрибутивным значением.

11 Сегмент -ни является показателем притяжания 3-го л. ед. ч., суффикс -¡а имеет значение 'сторона'; таким образом, производящей основой выступает сууала(н).

эвенским боросау (ольский говор) 'северный склон горы' [ССТМЯ 1975: 97], однако в нанайском им соответствует слово с прямо противоположным значением: борсой [6opcoi] 'южный склон горы' (нанайское слово приведено по [Оненко 1980: 77]). Аналогичное изменение значения мы видим, сравнивая эвенк. антауа '1) южный склон горы (подкаменно-тунгусские говоры, алданский, олёкминские, тунгирский, урмийский и учурский говоры) [ССТМЯ 1975: 44] и нан. анта 'северный или северовосточный склон горы' [Оненко 1980: 43].

По-видимому, орокское слово су (< *суку) 'юг' было заимствовано из орочского языка где-то в районе современного Поронайска, о чём свидетельствует орокское название реки Поронай: Caeju Су, Caeju Су ун 'ин 'и, Дщи Caeju Су. Очевидно, для группы орочей, переселившейся с побережья континента на Сахалин и продвигавшейся по этому острову с юга на север, река Поронай (*сйгди *суку *ули-н'и большой север peKa-POSS.3SG 'большая северная река') была на севере. Для ороков же, некогда расселявшихся на Сахалине с севера на юг, река Поронай находилась на юге.

Есть по крайней мере одно эксклюзивное соответствие между орокским и орочским в морфологии: только в этих языках форма условного деепричастия (ороч, -ей; орок. -пи ~ -ne [Петрова 1967: 113], -pe [Magata 1981: 163], -pee [Ikegami 2001: 31], -ne [Озолиня 2013: 293-294]) при множественном числе субъекта включает сегмент, восходящий к общетунгусомань-чжурскому показателю множественного числа (ороч, -виса; орок. -пис'с'а12 [Петрова 1967: 113], -pissa [Magata 1981: 163], -pissaa [Ikegami 2001: 31], -пис'с'а [Озолиня 2013: 294]). Примеры: ороч. Синэвэ бачигиви, бэлэчи^эуэ]и 'Тебя когда (если) встречу, помогу'; Синэвэ бачигивиса, бэлэчи^эуэму 'Тебя когда (если) встретим, поможем' [Аврорин, Лебедева 1968: 205] (показатели деепричастия подчёркнуты мной. —А. П.); орок. masínzi uilápe si

12«... во множественном числе к форме единственного числа присоединяется суффикс -са, -сэ, причем с суффикса долгий и очень шепелявый, почти как ш'» [Петрова 1967: 113].

maygâ nari osisi 'Сильно поработав, ты крепким (сильным) человеком станешь'; barâmba dawwa wapissa gasannël' duktakkëri isùxaci 'Много кеты добыв, жители деревни вернулись к себе домой' [Magata 1981: 163].

И в орочском языке, и в орокском закономерная, ожидаемая форма условного деепричастия при множественном числе субъекта должна бы быть иной: ороч, -eaju* = -eau*, орок. -пари* (ср. форму одновременного деепричастия при единственном числе субъекта: ороч, -ми, орок. -ми, при множественном числе субъекта: ороч. -Maju = -май, орок. -мари). Как установила В. И. Цинциус, показатели обоих этих деепричастий образовались при участии возвратно-притяжательных аффиксов [Цинциус i960], в орочском и орокском языках эти аффиксы выглядят соответственно так: -ей (ед. ч.; один из алломорфов), -6aju (мн. ч.; один из алломорфов), -би (ед. ч.; один из алломорфов), -бари (мн. ч.; один из алломорфов).

Однако орочский язык образовал форму множественного числа условного деепричастия иным способом — путём присоединения к показателю деепричастия -ей (ед. ч.) аффикса множественного числа -са. Этот аффикс в современном орочском языке присоединяется только к существительным: «Показателем множественного числа для подавляющего большинства имен лица служит суффикс -са(г) / -сэ(г) / -со(г)» [Аврорин, Лебедева 1968: 195]. Суффикс -са(г) восходит к пратунгусоманьчжурскому *-сал (составной показатель множественного числа: *-са + *-л [Цинциус 1946: 88], маньчж. -сэ < *-сэл).

13 Звук л в исходе орочских морфем закономерно перешёл в у, который исчез в именительном падеже, но сохранился как смычный согласный в косвенных падежах, например: сэу 'рулевое весло у морской лодки', творительный падеж сэуг^и [Аврорин, Лебедева 1978: 227], ср. нан. сэул '1) рулевое весло; 2) руль'; ¡а 'родственник, сородич; товарищ по работе, спутник, сожитель', би ¡абби 'мой родственник', си ¡акси 'твой родственник', ¡аглаббаи 'себе в товарищи' [Аврорин, Лебедева 1978: 181] (< *^ал)\уму '1) охотничий пояс (узкий кожаный ремень, к которому подвешиваются охотничьи принадлежности; 2) пояс вообще)', винительный падеж умубба [Аврорин, Лебедева 1978: 239] (< *умул-ба), ср. нан. омол 'пояс, ремень'.

Что касается формы множественного числа условного деепричастия в орокском языке, то фонетически наиболее точная её фиксация представлена, по-моему, в работах Дз. Икэгами: -pissaa (кстати, Дз. Икэгами идеально воспринимал на слух фонетические особенности орокского, что позволило ему дать верное описание морфонологии этого языка). Геминация согласного в форме множественного числа орокского условного деепричастия объясняется регрессивной аккомодацией гласному по долготе14, т.е. -pissaa < что, в свою очередь, восходит

к *-pisay — иначе никак не объяснить появление долготы гласного. Последняя реконструированная форма (*-pisay) включает показатель множественного числа *-say, который несомненно имеет орочское происхождение, поскольку из всех тунгусо-маньчжурских языков лишь один орочский превратил в исходе морфем плавный латеральный в заднеязычный проточный звонкий (т.е. л > у). Кстати, в орокском языке одним из показателей множественного числа является -сал. Таким образом, орокский язык заимствовал у орочского только ему свойственный способ оформления множественного числа условного деепричастия, причём заимствовал относительно давно — тогда, когда в орочском показателе множественного числа *-сау ещё сохранялся конеч-

14 Суть закона регрессивной аккомодации орокских согласных (Дз. Икэгами использовал термин «компенсаторное удвоение») заключается в том, что перед геминированным гласным или дифтонгом любой согласный, кроме начального, сам становится геминированным (при этом долгий гласный может сохранять свою долготу, но может и утрачивать её). В качестве примера приведу словоформу dulleekkeewwee 'до меня, передо мной' [1к^ат 2001: 29] (dullee-ккee-wwee перёд-PR.OL-lSG.OBL; dullee-kkee-wwee < *зыИэ-ки^э < *зыНэ-кп^-м>э). Типологически сходное явление — «вторичная геминация» согласных — характерно для некоторых прибалтийско-финских языков [Лаанест 1966а: 20; Лаанест 19666: 22-30; 8оууат 1944: 12-14, 80-84; Рогкка 1885: 45-47]. Хотел бы поблагодарить своих коллег — Н. В. Кузнецову и М. 3. Муслимова — за консультации по проблеме вторичной гемина-ции согласных в прибалтийско-финских языках и за важную для меня помощь, касающуюся соответствующих публикаций.

ный звук у, в современном орочском языке в соответствующей форме -виса уже отсутствующий.

Выводы: приведённые в статье факты свидетельствуют о наличии в прошлом контактов орокского (уильта) языка с орочским. Контакты эти происходили на Сахалине, вероятно, несколько веков назад (возможно, в долине реки Поронай), куда переселилась группа орочей, впоследствии ассимилированная местными народами. Результатом контактов явилось небольшое количество преимущественно лексических заимствований главным образом из орочского языка в орокский. Заимствованием в противоположном направлении можно считать название домашнего оленя (ула в обоих языках). Весьма вероятное заимствование этого слова неоленеводами орочами у оленеводов ороков указывает на то, что мигрировавшие на Сахалин орочи не совсем утратили связь со своими сородичами на континенте (см. примечание 4).

Список условных сокращений

маньчж. — маньчжурский язык; маньчж. сибин. — сибинский диалект маньчжурского языка; нан. — нанайский язык; нег. — негидальский язык; нивх. — нивхский язык; орок. — орокский (уильта) язык; ороч. — орочский язык; удэг. — удэгейский язык; ульч. — ульчский язык; эвен. — эвенский язык; эвенк. — эвенкийский язык.

Литература

Аврорин, Лебедева 1968— В.А.Аврорин, Е.П.Лебедева. Орочский язык II Языки народов СССР. Т. V. Монгольские, тунгусо-маньчжурские и палеоазиатские языки. Л.: Наука. 1968. [V. A. Avrorin, Е. P. Lebedeva. Orochskii iazyk [The Oroch language] II Iazyki naro-dov SSSR. Т. V. Mongol'skie, tunguso-man'chzhurskie i paleoaziats-kie iazyki. Leningrad: Nauka, 1968]. Аврорин, Лебедева 1978 — В. А. Аврорин, E. П. Лебедева. Орочские тексты и словарь. Л.: Наука, 1978. [V. A. Avrorin, Е. P. Lebedeva. Orochskie teksty i slovar' [Oroch texts and dictionary], Leningrad: Nauka, 1978].

Баранова, Маслинский2014 — B.B. Баранова, К. А. Маслинский. Есть ли жизнь после смерти? По следам экспедиции к орочам 2001 II

От Бикина до Бамбалюмы, из варяг в греки. Экспедиционные этюды в честь Елены Всеволодовны Перехвальской. СПб.: Нестор-История, 2014. С. 5-11. [V. V. Baranova, К. A. Maslinskii. Est' li zhizn' posle smerti? Po sledam ekspeditsii k orocham 2001 [Is there life after death? In the wake of the expedition to the Oroch people in 2001] // Ot Bikina do Bambaliumy, iz variag v greki. Ekspeditsionnye etiudy v chest' Eleny Vsevolodovny Perekhval'skoi. St. Petersburg: Nestor-Istoriia, 2014. P. 5-11]. Кялундзюги-Симонова словарь удэгейского языка 1999 — Кялундзюги-Симонова словарь удэгейского языка. Удэгейско-русско-удэгейский (препринт). Т. 3. Издан Альфредом Ф. Маевичем. Стеншев: International Institute of Ethnolinguistic and Oriental Studies, 1999. [Kialundziugi-Simonova slovar' udegeiskogo iazyka. Udegeisko-russko-udegeiskii (preprint) [A Kyalundzyuga-Simonov dictionary of the Udeghe language: Udeghe-Russian-Udeghe (preprint)]. T. 3. Ed. by Alfred F. Majewicz. St^szew: International Institute ofEthnolinguistic and Oriental Studies, 1999. Лаанест 1966а— А.Лаанест. О взрывных в фонологической системе хэваского диалекта ижорского языка // Советское финно-угро-ведение. № II. 1966. [A. Laanest. О vzryvnykh v fonologicheskoi sisteme khevaskogo dialekta izhorskogo iazyka [Occlusives in the phonological system of the Hevaha dialect of the Izhorian language] // Sovetskoe finno-ugrovedenie. № II. 1966]. Лаанест 19666— А. Лаанест. Ижорские диалекты. Лингвогеографичес-кое исследование. Таллин: Редакционно-издательский совет АН ЭССР, 1966. [A. Laanest. Izhorskie dialekty. Lingvogeograficheskoe issledovanie [Izhorian dialects. Studies in language geography], Tallinn: Redaktsionno-izdatel'skii sovet AN ESSR], Нивхско-русский словарь 1970 — Нивхско-русский словарь. Сост.: В. Н. Савельева, Ч. М. Таксами. М.: Советская энциклопедия. 1970. [Nivkhsko-russkii slovar' [Nivkh-Russian dictionary], Sostaviteli: V. N. Savel'eva, Ch. M. Taksami. Moscow: Sovetskaia entsiklopediia], 0золиня2001 — Л. В. Озолиня. Орокско-русский словарь. Новосибирск: Изд-во СО РАН, 2001. [L. V. Ozolmia. Oroksko-russkn slovar' [Orok-RussianDictionary]. Novosibirsk: Izdatel'stvo SO RAN, 2001]. Озолиня 2013— Л.В.Озолиня. Грамматика орокского языка. Новосибирск: Академическое издательство «Гео», 2013. [L. V. Ozolinia. Grammatika orokskogo iazyka [Orok grammar], Novosibirsk: Akademicheskoe izdatel'stvo «Geo», 2013]. Орочские сказки и мифы 1966 — Орочские сказки и мифы. Сост.: В. А. Аврорин, Е. П. Лебедева. Новосибирск: Наука, 1966.

[Orochskie skazki i mify [Oroch tales and myths], Sostaviteli: V. A. Avrorin, E. P. Lebedeva. Novosibirsk: Nauka, 1966].

Петрова 1967 — Т. И. Петрова. Язык ороков (ульта). Л.: Наука, 1967. [Т. I. Petrova. Iazyk orokov (ul'ta) [Orok (Ulta) language], Leningrad: Nauka, 1967].

Протодьяконов 1888 - Краткий русско-ороченский словарь. Составил протоиерей А. Протодиаконов. Казань: Издание православного миссионерского общества, 1888. [Kratkii russko-orochenskii slovar' [Concise Russian-Orochon dictionary], Sostavil protoierei A. Protodiakonov. Kazan': Izdanie pravoslavnogo missionerskogo obshchestva, 1888].

ССТМЯ 1975 — Сравнительный словарь тунгусо-маньчжурских языков. Материалы к этимологическому словарю. Т. I. Л.: Наука. 1975. [Sravnitel'nyi slovar' tunguso-man'chzhurskikh iazykov. Materialy k etimologicheskomu slovariu [Comparative dictionary of Manchu-Tungus languages. Materials for the etymological dictionary], Т. I. Leningrad: Nauka, 1975].

ССТМЯ 1977 — Сравнительный словарь тунгусо-маньчжурских языков. Материалы к этимологическому словарю. Т. II. Л.: Наука. 1977. [Sravnitel'nyi slovar' tunguso-man'chzhurskikh iazykov. Materialy k etimologicheskomu slovariu [Comparative dictionary of Manchu-Tungus languages. Materials for the etymological dictionary], Т. II. Leningrad: Nauka, 1977].

Суник 1985 — О. П. Суник. Ульчский язык. Исследования и материалы. Л.: Наука, 1985. [О. P. Sunik. Ul'chskii iazyk. Issledovaniia i materialy [Ulch language. Research and materials], Leningrad: Nauka, 1985].

Цинциус 1946 — В. И. Цинциус. Множественное число имени в тунгу -со-маньчжурских языках II Ученые записки ЛГУ. № 69 (Серия филологических наук, вып. 10), 1946. [V. I. Tsintsius. Mnozhest-vennoe chislo imeni v tunguso-man'chzhurskikh iazykakh [Nound plural in Manchu-Tungus languages] II Uchenye zapiski LGU. № 69 (Seriia filologicheskikh nauk, vypusk 10), 1946].

Цинциус I960 — В.И. Цинциус. К этимологии показателей некоторых деепричастий в тунгусо-маньчжурских языках II XXV Международный конгресс востоковедов, доклады делегации СССР. М.: Изд-во восточной литературы, I960. [V. I. Tsintsius. К etimologii pokazatelei nekotorykh deeprichastii v tunguso-man'chzhurskikh iazykakh [On the etymology of some gerund markers in Manchu-Tungus languages] II XXV Mezhdunarodnyi kongress vostokovedov, doklady delegatsii SSSR. Moscow: Izdatel'stvo vostochnoi literatury, I960].

Цинциус 1982— В.П.Цинциус. Негидальский язык. Исследования и материалы. Л.: Наука, 1982. [V. I. Tsintsius. Negidal'skii iazyk.

Issledovaniia i materialy [Negidal language. Research and materials], Leningrad: Nauka, 1982].

Шнейдер 1936 — E. P. Шнейдер. Краткий удэйско-русский словарь. М. — Л.: Государственное учебно-педагогическое издательство, 1936. [Е. R. Schneider. Kratkii udeisko-russkii slovar' [Concise Ude-Russian dictionary], Moscow— Leningrad: Gosudarstvennoe uchebno-pedago-gicheskoe izdatel'stvo, 1936].

Штернберг 1933— Л.Я.Штернберг. Гиляки, орочи, гольды, негидальцы, айны. Статьи и материалы. Под редакцией и с предисловием Я. П. Алькора (Кошкина). Хабаровск: Дальгиз, 1933. [L. Ia. Sternberg. Giliaki, orochi, gol'dy, negidal'tsy, ainy. Stat'i i materialy [Gilyaks, orochs, golds, negidals, ainu. Papers and materials]. Edited by la. P. Al'kor (Koshkin). Khabarovsk: Dal'giz, 1933].

Ikegami 1980— Jirö Ikegami. Ainugo-no inau-no go-no yurai-ni kansuru shökö - Uirutago-no 'illau'-no gogen-ni furete (Remarks on the Origin of the Ainu Word inaw - with Reference to the Etymology of the Uilta Word illau) // Minzokugaku Kenkyü. Vol. 44. No. 4. Tokyo: Japanese Society ofEthnology. 1980.

iНе можете найти то, что вам нужно? Попробуйте сервис подбора литературы.

Ikegami 1997 — Jiro Ikegami. A Dictionary of the Uilta Language Spoken on Sakhalin. Sapporo: Hokkaido University Press. 1997.

Ikegami 2001 — Jiro Ikegami. Researches on the Tungus Language. Tokyo: Kyüko Shorn. 2001.

Ikegami 2004 — Jiro Ikegami. Essays on Languages of Northeast Asia. Sapporo: Hokkaido University Press. 2004.

Magata 1981 — Hisaharu Magata. A Dictionary of the Uilta Language. Abashiri: The Society for the Preservation of Northern Region Culture and Folklore. 1981.

Porkka 1885 — V. Porkka. Ueber den ingrischen Dialekt mit Berücksichtigung der übrigen finnisch-ingermanländischen Dialekte. Helsingfors, 1885.

Schmidt 1923 — P. Schmidt (Smits). The language of the Negidals // Acta Universitatis Latviensis. V. Riga, 1923.

Sovijärvil944— A.Sovijärvi. Foneettis-äännehistoriallinen tutkimus Soikkolaninkeroismurteesta. Helsinki, 1944.

i Надоели баннеры? Вы всегда можете отключить рекламу.