Научная статья на тему 'Концепция личности в романе Л. Н. Андреева "Дневник Сатаны"'

Концепция личности в романе Л. Н. Андреева "Дневник Сатаны" Текст научной статьи по специальности «Языкознание и литературоведение»

CC BY
215
30
i Надоели баннеры? Вы всегда можете отключить рекламу.
i Надоели баннеры? Вы всегда можете отключить рекламу.
iНе можете найти то, что вам нужно? Попробуйте сервис подбора литературы.
i Надоели баннеры? Вы всегда можете отключить рекламу.

Текст научной работы на тему «Концепция личности в романе Л. Н. Андреева "Дневник Сатаны"»

тельности согласно большей части современных концепций методики обучения иностранным языкам могут развиваться только во взаимодействии.

Однако самыми популярными на сегодняшний день являются концепции обучения иностранным языкам, основанные на информационно-коммуникативных технологиях (ИКТ). В частности проект, разработанный на базе Института иностранных языков был основан на данном подходе и предполагал решение следующих частно-методических задач: 1) создание программы профессиональной подготовки будущих учителей английского языка на основе дистанционного подхода; 2) издание учебных пособий «Практический курс английского языка», «Лекционные курсы для учителей английского языка», отражающих концепцию дистанционного подхода в профессиональной подготовке учителей английского языка г. Волгограда и Волгоградской области; 3) осуществление опытного обучения в течение полугода учителей английского языка на основе дистанционного подхода, практические занятия, чтение курсов лекций on-Иш; 5) проведение куров повышения квалификации для учителей иностранных языков оп-line в объеме 70 часов; 6) проведение презентации результатов проекта инновационной педагогической деятельности по профессиональной подготовке и переподготовке учителей иностранного языка г.Волгограда и Волгоградской области; 7) привлечение СМИ к проблемам подготовки и переподготовки учителей иностранных языков в форме дистанционного обучения; 8) публикация сборника научных статей по результатам подготовки и переподготовки учителей иностранных языков в форме дистанционного обучения; 9) апробирование промежуточных результатов исследования в форме научных статей участников проекта на областных, региональных, всероссийских и международных научных, научно-практических конференциях; 10) проведение круглых столов для студентов, магистрантов, аспирантов, молодых преподавателей с целью активизации и реализации научно-исследовательского потенциала [4].

Мы считаем, что все более популярными среди обучаемых становятся блоги, вики, подкасты, социальные сети, виртуальные среды обучения, электронные портфо-лио. Обучаемые приобретают навыки использования онлайн переводчиков, словарей, энциклопедий, корпусов и конкордансов, собственно обучающих и Интернет-ресурсов в рамках профессиональной деятельности.

В целом мы можем отметить довольно высокий результат по формированию языкового образовательного пространства, степени сформированности ведущих педагогических и иноязычных компетентностей.

Все вышеизложенное позволяет нам сделать вывод о том, что современные концепции методики обучения иностранным языкам в первую очередь направлены на формирование компетентностей в целостной системе, в первую очередь через формирование навыков и умений межкультурной коммуникации и с использованием ин-формативно-коммуникативныъх технологий.

Список литературы

1. Камянова Т.Г. Успешный английский. Системный подход к изучению английского языка. - М.: Издательство «Дом Славянской Книги», 2008. - 12 - 22.

2. Азаров В.Н. Качество. Инновации. Образование. -М.: Издательство: Фонд «Европейский центр по качеству», 2009. - C. 7 - 22.

3. Алексеев П.В., Панин А.В. Философия: Учебник. -3-е изд., перераб. и доп. - М.: ТК Велби, изд-во Проспект, 2003. - 608 с.

4. Мещерякова Е.В. Целостный подход в формировании языкового образовательного пространства // Грани познания: электронный научно-образовательный журнал ВГПУ. - 2014. - №6(33). [Электронный ресурс]. URL: http://grani.vspu.ru/files/ publics/1405594729.pdf (дата обращения: 22.03.2015).

КОНЦЕПЦИЯ ЛИЧНОСТИ В РОМАНЕ Л.Н. АНДРЕЕВА «ДНЕВНИК САТАНЫ»

Морщинский Владислав Сергеевич

Аспирант, Белгородский государственный национальный исследовательский университет, г. Белгород

До сих пор в отечественном андрееведении у романа Леонида Андреева «Дневник Сатаны» была довольно скромная позиция. О «Жизни человека» или «Жизни Василия Фивейского» пишут значительно чаще. «В романе «Дневник Сатаны» писатель, своеобразно наследуя проблематику гетевского «Фауста», предвосхищает интерпретацию «духа зла» в романе М. Булгакова «Мастер и Маргарита». Само жанровое «своеобразие «Дневника Сатаны» позволяет усматривать в его главном герое своего рода акег ego писателя, отпавшего, как новый Люцифер, актом свободной воли от небесного Вседержителя блага, истины и смысла. Мышление Андреева намеренно антимифологично, однако поэтика его произведений глубоко символична», - пишет И.Ю. Искржицкая [2, 65]. Мы попытаемся разглядеть этот антимифологизм, который, по нашему мнению, намеренно распоряжается мифологическими сюжетами.

Этот своеобразный мифологизм объединяет романы «Сашка Жегулев» и «Дневник Сатаны», но содержание мифологизма, его стиль позволяют указанные произведения различать. В «Сашке Жегулеве» авторская

иллюстрация мифа о необходимости жертвоприношения, совершаемого лучшим, самым чистым. Это не вариант христианского сюжета, это его инверсия, значительное смысловое изменение. Но ритуальный характер текста сохраняется: грех берет на себя юноша-агнец, после чего умирает в стилизованном лесу-храме возле «алтарей» и «колонн». Динамизма повествования и привычной для Андреева повествовательной резкости, пожалуй, даже злобы, здесь нет. Ритуальное начало, как мы показали, согласуется с ритуальным финалом. В мифе о жертве могут быть новые подробности, но сюжетно-композиционные характеристики остаются стабильными. Вряд ли Андреев уверен, что такая и подобная им жертвы спасут Россию. Но заметно, что он видит их объективность, невозможность избежать таких судеб. В «Дневнике Сатаны» все - и сюжет, и стиль - более сжато, жестко и, судя по объему, экономично. Нет никаких рассуждений об особой судьбе русского народа, о жертве, приносимой русскими мальчиками. Одним словом, житийность исчезла полностью. Святых или похожих на них героев нет. В «Сашке Жегу-леве» есть: «святой» сын, «святая» мать, «святая» невеста,

да и Колесников из этого круга лиц. В «Дневнике Сатаны» есть Мария-Мадонна, заставившая главного персонажа еще раз поверить в любовь и красоту. Она оказывается блудницей, образцом глупости, примером лжи и двуличия. Саша/Сашка амбивалентен как жертвенный герой. Мария из «Дневника» двулична как проститутка, хорошо обученная «сутенером» Магнусом. В финале романа андреевский сатана сближается с образом жертвы. Но это другая жертва. От авторской сентиментальности и многословия, присущих «Жегулеву», здесь не остается и следа. Над сатаной надругались все, его смешное человеколюбие осмеяно хором осатанелых людей. Мифологического оптимизма, который все-таки обнаруживается в романе 1911 года, в «Дневнике Сатаны» обнаружить, на наш взгляд, нельзя.

Концепция человека в последнем произведении Леонида Андреева по- настоящему мрачна. Чтобы сказать свое слово о кризисе мира, автору потребовался образ во-человечившегося сатаны. Им, как известно, стал 38- летним миллиардером Вандергудом, решившим облагодетельствовать человечество. Один раз Андреев уже обращался к подобной истории. В драме «Анатэма» (1909) сатана под именем Анатэма избирает старого еврея Давида Лейзера, приносит ему миллионы и смотрит, как Давиду удастся стать благодетелем людского рода. Ничего положительного не получилось. Деньги были в момент израсходованы. Людям потребовались чудеса, которых не оказалось. Давид стал очередной жертвой. Анатэма всем своим видом показывает, что жертва бессмысленна, а человек творит лишь то, что в свое время сотворил с Христом, пришедшим спасти мир.

«Дневник Сатаны» - очередная и последняя попытка решить эту сюжетную коллизию. Вочеловечивание сатаны должно показать читателю, насколько страшно быть человеком. По мнению повествователя, никакой ад не сравнится с этим. Ужасен сам человеческий организм, своей ритмичной работой всегда приближающий к необратимому концу: «Одной минуты в Моем вочеловечива-нии Я не могу вспомнить без ужаса: когда Я впервые услыхал биение Моего сердца. Этот отчетливый, громкий, отсчитывающий звук, столько же говорящий о смерти, сколько и о жизни, поразил Меня неиспытанным страхом и волнением. Они всюду суют счетчики, но как могут они носить в своей груди этот счетчик, с быстротою фокусника сопровождающий секунды жизни?» [1, 122]. Размышление о любви тоже неотделимо от безграничного физиологизма: «Я видел всех спарившихся животных в их мычании и ласках, проклятых проклятием однообразия, и Мне становится омерзительной эта податливая масса Моих костей, мяса и нервов, это проклятое тесто для всех» [1, 148]. Последнюю цитату не назовешь тривиальной: здесь видна и авторская боль, личный страх Андреева, видящего человека обреченным на смерть, буквально запертым в своем теле, всегда готовом к уничтожению.

Но, конечно, главные «чудеса» человечности должны быть открыты в нравственной сфере. Образ сатаны в христианском богословии всегда был связан с необходимостью суда над человеком, который своим грехопадением вызывает смерть. Приход сатаны позволяет «раскрыться» всем участникам сюжета. Но в последнем романе Андреева есть «второй сатана» - Фома Магнус, знакомящий вочеловечившегося мифологического героя с нравами земли. «Вы любите человечество - я его презираю», - сообщает Фома, сразу ставя читателя перед парадоксом: сатана пытается любить и изменять в лучшую сторону, один из людей давно преодолел всякую симпатию к

себе подобным. «Этот человек знал, чего стоит человеческая жизнь, и имел вид осужденного на смерть, но гордого и непримиряющегося преступника, который уж не пойдет к попу за утешением!», - не без романтического пафоса сообщает Вандергуд о Фоме Магнусе [1, 137].

Конечно, нет смысла полностью отождествлять Андреева с главным героем «Дневника Сатаны», но и сказать, что Андреев бесконечно далек от своего персонажа, нельзя. В романе много общих сентенций, философских высказываний, которые показывают, что есть человек и его жизнь. И зная творчество Андреева в целом, можно сказать, что в речах Сатаны много лично андреевского. Например, в отождествлении жизни с кукольным театром: «Ты знаешь, что такое театр кукол? Когда одна кукла разбивается, ее заменяют другою, но театр продолжается, музыка не умолкает, зрители рукоплещут, и это очень интересно. Разве зритель заботится о том, куда бросают разбитые черепки, и идет за ними до мусорного ящика? Он смотрит на игру и веселится. И мне было так весело — и литавры так зазывно звучали - клоуны так забавно кувыркались и делали глупости, - и Я так люблю бессмертную игру, что Я сам пожелал превратиться в актера... Ах, Я еще не знал тогда, что это вовсе не игра и что мусорный ящик так страшен, когда сам становишься куклой, и что из разбитых черепков течет кровь, - ты обманул Меня, мой теперешний товарищ!» [1, 165]. Можно сделать следующий вывод: в неомифологическом романе Андреева есть демифологизация. Сатана, ставший Вандергудом, смотрел на мир людей из своего стабильного мира, где все неизменно и по сути все бесстрастно. И вот он видит вместо бесконечности конечность, вместо вечности время, в котором все, что появилось, должно исчезнуть. По словам главного героя, «игра бессмертных» так же напоминает человеческую жизнь, как «корчи эпилептика хороший негритянский танец» [1, 166]. Людская жизнь страшнее мифа, даже если это миф о сатане. К этой мысли Андреев обратился не первый раз. Возможно, она центральная в его творчестве.

Больше всего героя (да и его автора) возмущает противоречивость человеческой природы, о которой мы много говорили, рассматривая рассказ «Иуда Искариот». О мифологической модели свидетельствует многое, например, следующая фраза, намечающая три мифологические позиции: «Подумай: из троих детей, которых ты рождаешь, один становится убийцей, другой жертвой, а третий судьей и палачом» [1, 189]. Амбивалентность мифа обнаруживается как философский ключ, которым открываются тайны тоски многих андреевских персонажей: «Послушай все слова, какие сказал человек со дня своего творения, и ты подумаешь: это Бог! Взгляни на все дела человека с его первых дней, и ты воскликнешь с отвращением: это скот! Так тысячи лет бесплодно борется с собою человек, и печаль души его безысходна, и томление плененного духа ужасно и страшно, а последний Судья все медлит своим приходом... Но он и не придет никогда, это говорю тебе я: навсегда одни мы с нашей жизнью, чело-вече!» [1, 189]. Особенно важна последняя мысль. Человек, по Андрееву, представляет собой страшно противоречивое сочетание божественных слов и скотских дел, возвышенной, к небу устремленной «литературы» и грязной «практики». И вот такой собственным высоким словам не соответствующий человек живет в мире, где не будет Страшного суда, не будет Судьи Апокалипсиса, который должен воздать и за слова, и за дела. Одно дело, когда ложь существования длится как временность, которой наступит конец. И совсем другое дело, когда нет высшей инстанции, проще говоря, нет Бога с его последним

словом о каждом. Боль Андреева о человеке не только и не столько в том, что он далек от постоянства и совершенства. Беда в другом: он существует в мире, где есть кого судить - мир полон преступников, но вот судить некому. «Что мое лицо, когда ты своего Христа бил по лицу и плевал в его глаза?», - восклицает Сатана, которому казалось бы о Христе говорить совсем не следовало [1, 190].

В романе нет тех, кто мыслил бы о человеке по-другому. Только в словах Сатаны - тоска и трагизм, в словах Фомы - злоба и цинизм. Сатана похож на философа-пессимиста, произносящего горькие слова об обреченности земного мира. Магнус отличается тем, что желает превратить философию в практику, он хочет взорвать это мир, причем динамитом, по словам этого апокалиптического террориста, будет сам человек, уверовавший в чудо, нуждающийся в нем. «Надо обещать человеку чудо. (...)...Не крестовые походы, не бессмертие на небе. Теперь время иных чаяний и иных чудес. Он обещал воскресение все мертвым, я обещал воскресение всем живым. За Ним шли мертвые, за мною... за нами пойдут живые», - витийствует Фома Магнус [1, 202-203].

Андреев, как нам кажется, идет за Достоевским, показывая Фому Магнуса как нового «великого инквизитора». Правда, у этого героя ненависти к человеку значительно больше: «Пойми наконец, я не могу допустить, чтобы всякая двуногая мразь также называлась человеком. Их стало слишком много, под покровительством докторов и законов они плодятся, как кролики в садке. Обманутая смерть не успевает справляться с ними, она сбита с толку, она совсем потеряла мужество и свой моральный дух. Она беспутничает по танцклассам. Я их ненавижу. Мне становится противно ходить по земле, которой овладела чужая, чужая порода. Надо на время отменить законы и пустить смерть в загородку. Впрочем, они это сделают сами» [1, 227-228]. Концепция человека у Достоевского предполагает деятельное сопротивление этому искушению. В «Братьях Карамазовых» есть не только Иван и Инквизитор, есть Алеша и старец Зосима. У Андреева мир

героев выглядит иначе: сопротивления нигилизму никто по-настоящему не оказывает. Можно сказать, что Иуда Искариот рассказа 1907 года сохраняет свою ненависть к несовершенному миру, но теряет любовь к Иисусу, утрачивает привязанность к Магдалине, вместо которой в «Дневнике Сатаны» появляется «бесстыдная тварь» со святым лицом, за которым — пустота.

Итоги сюжетного становления в последнем андреевском романе оптимистическими назвать нельзя. Сатана успел затосковать о человеке, но погиб, обманутый более хитрым созданием, чем он сам. Фома Магнус превратился в дьявола, чтобы уничтожить лицемерный род, не достойный имени «человек». Мария, казавшаяся явлением обожествленной, прославленной красоты, способный спасти мир, предстала олицетворением блуда, людской мерзости и цинизма. «Дневник Сатаны», надо признать, в своей концепции личности напоминает реквием по человеку. «По мере погружения в «глубину дряннейшей человечности» Сатана переживает духовную эволюцию, превращаясь сначала в захваченного страстью Демона - поэта и художника, открывающего красоту мира и ценность любви, затем в Человека и, наконец, в лучшего из людей - в Христа», - считает И.И. Московкина [3, 17].

Список литературы

1. Андреев Л.Н. Собрание сочинений. В б-ти т. Т. б. М., 1996.

2. Искржицкая И.Ю. Леонид Андреев и пантрагиче-ское в культуре XX века // Эстетика диссонансов. О творчестве Л.Н. Андреева. Межвузовский сборник трудов к 125-летию со дня рождения писателя. Орел, 1996.

3. Московкина И.И. «Дневник Сатаны» Л. Андреева в контексте неомифологии XX века // Эстетика диссонансов. О творчестве Л.Н. Андреева. Межвузовский сборник трудов к 125-летию со дня рождения писателя. Орел, 1996.

АРХИТЕКТУРНО-СТРОИТЕЛЬНЫЙ ДИСКУРС КАК САМОСТОЯТЕЛЬНЫЙ ОБЪЕКТ

ЛИНГВИСТИЧЕСКОГО РАССМОТРЕНИЯ

Петрова Лейла Амзаровна

старший преподаватель Российского университета дружбы народов, г. Москва

АННОТАЦИЯ

В статье рассматривается архитектурно-строительный дискурс как разновидность научного дискурса. Данный дискурс понимается как сложное многомерное явление, интегрирующее участников коммуникации, ситуацию общения и текста. Дискурс представляет собой абстрактное инвариантное описание структурно-семантических признаков, реализуемых в конкретных текстах. Архитектурно-строительный дискурс в целом характеризуется когнитивным, тематическим, стилистическим и структурным единством.

Ключевые слова: архитектурно-строительный дискурс, функциональный стиль, участники коммуникации, экстралингвистические факторы, сфера коммуникации.

Предметом исследования является архитектурно-строительный дискурс. Строительство как отрасль материального производства, в которой создаются основные фонды производственного и непроизводственного назначения, готовые к эксплуатации здания, сооружения и их комплексы» имеет своим денотатом деятельность строителей. Архитектура рассматривается в работе как искусство проектирования и строительства сооружений, решающее эстетические и социальные задачи [13].

Интерес к изучению дискурса в целом и к его специфике отражен во множестве отечественных и зарубежных публикаций [Бахтин, 1979; Дейк, 1989; Демьянков, 2001; Карасик, 2000; Кубрякова 1994; Макаров, 2003; Чернявская, 2006, 2009 и др.]. По мнению Ю.С. Степанова, на основе того, что в обществе существует наука как феномен культуры, в отечественной лингвистике рассматривается научный текст и научный дискурс [12, с. 36]. По выражению Ю.С. Степанова, «дискурс - это новая черта в облике Языка, каким он предстал перед нами к концу ХХ

i Надоели баннеры? Вы всегда можете отключить рекламу.