Научная статья на тему '«Гуманизм и террор»: границы насилия. Внимательное чтение книги М. Мерло-Понти'

«Гуманизм и террор»: границы насилия. Внимательное чтение книги М. Мерло-Понти Текст научной статьи по специальности «Философия»

CC BY
380
70
Поделиться
Ключевые слова
ГУМАНИЗМ / HUMANISM / ЛИБЕРАЛИЗМ / LIBERALISM / МАРКСИЗМ / MARXISM / ТЕРРОР / TERROR / М. МЕРЛО-ПОНТИ / MERLEAU-PONTY / СТАЛИНСКИЙ ТЕРРОР / ЛЕГИТИМАЦИЯ ТЕРРОРА / РЕВОЛЮЦИОННОЕ НАСИЛИЕ / REVOLUTIONARY VIOLENCE / МОСКОВСКИЕ ПРОЦЕССЫ / MOSCOW TRIALS / А. КЕСТЛЕР / "СЛЕПЯЩАЯ ТЬМА" / STALIN TERROR / LEGITIMATION OF TERROR / KOESTLER / DARKNESS AT NOON

Аннотация научной статьи по философии, автор научной работы — Смирнова Елена Леонидовна

В статье представлен последовательный разбор эссе Мориса Мерло-Понти «Гуманизм и Террор» (1947), включающий в себя анализ и критику его проблематики: соотношение гуманистических ценностей, лежащих в основе марксистского общества будущего, и сталинского террора на примере Московских процессов (1936-1938), а также их художественного воссоздания в романе Артура Кестлера «Слепящая Тьма» (1940). Актуальность работы Мерло-Понти продиктована необходимостью для интеллектуальной элиты послевоенной Франции занять политическую позицию в свете начала холодной войны и, в частности, выразить отношение к сталинскому террору. Для этого Мерло-Понти, исходя из гуманистической установки марксизма, задается вопросом о легитимации революционного террора, что, в свою очередь, приводит его к критике того положения человека в истории, которое описывает Кестлер в своей книге о Московских процессах. Автор показывает эволюцию взглядов самого Мерло-Понти как следствие новой и более достоверной информации о механизмах и масштабе сталинского террора. Методологически в статье совмещены аналитический и историко-философский подходы с опорой на современные исследования исторических событий. Библиогр. 8 назв.

“Humanism and Terror”: Boundaries of Violence. Careful Reading of Essay by M. Merleau-Ponty

The article reviews the essay by Maurice Merleau-PontyHumanism and Terror” (1947) and presents a critical analysis of its issues: correlation of humanistic values that underlie the Marxist society of the future and Stalin’s terror exemplified by Moscow trials of 1936-1938 as well as their artistic recreation in the novel by Arthur KoestlerDarkness at Noon” (1940). The topicality of the essay was due to the necessity of post-war French intellectuals to take a political stand in the light of a dawning the Cold War and, in particular, to take up a stance on Stalin’s terror. Proceeding from humanistic reference points of Marxism, Merleau-Ponty questions the legitimation of revolutionary terror, which leads him to the critique of the human position in the history described by Koestler in his book on Moscow trials. Finally, the evolution of views of Merleau-Ponty is shown as a result of new and more reliable information on the operation and scale of Stalin terror. Methodologically the article combines analytical and historico-philosophical approaches and is grounded in contemporary researches of historical events. The author wishes to acknowledge her gratitude to prof. Frédéric Worms and Marc Crépon; this article is the result of the attendance of their course “Les philosophies de l’existence à l’épreuve du politique” at Ecole Normale Supérieure, Paris.

Текст научной работы на тему ««Гуманизм и террор»: границы насилия. Внимательное чтение книги М. Мерло-Понти»

УДК 165.74.

Вестник СПбГУ. Сер. 6. 2014. Вып. 1

Е. Л. Смирнова

«ГУМАНИЗМ И ТЕРРОР»: ГРАНИЦЫ НАСИЛИЯ. ВНИМАТЕЛЬНОЕ ЧТЕНИЕ КНИГИ М. МЕРЛО-ПОНТИ*

В статье представлен последовательный разбор эссе Мориса Мерло-Понти «Гуманизм и Террор» (1947), включающий в себя анализ и критику его проблематики: соотношение гуманистических ценностей, лежащих в основе марксистского общества будущего, и сталинского террора на примере Московских процессов (1936-1938), а также их художественного воссоздания в романе Артура Кестлера «Слепящая Тьма» (1940). Актуальность работы Мерло-Понти продиктована необходимостью для интеллектуальной элиты послевоенной Франции занять политическую позицию в свете начала холодной войны и, в частности, выразить отношение к сталинскому террору. Для этого Мерло-Понти, исходя из гуманистической установки марксизма, задается вопросом о легитимации революционного террора, что, в свою очередь, приводит его к критике того положения человека в истории, которое описывает Кестлер в своей книге о Московских процессах. Автор показывает эволюцию взглядов самого Мерло-Понти как следствие новой и более достоверной информации о механизмах и масштабе сталинского террора. Методологически в статье совмещены аналитический и историко-философский подходы с опорой на современные исследования исторических событий. Библиогр. 8 назв.

Ключевые слова: гуманизм, либерализм, марксизм, террор, М. Мерло-Понти, сталинский террор, легитимация террора, революционное насилие, Московские процессы, А. Кестлер, «Слепящая тьма».

E. L. Smirnova

"HUMANISM AND TERROR": BOUNDARIES OF VIOLENCE. CAREFUL READING OF ESSAY BY M. MERLEAU-PONTY

The article reviews the essay by Maurice Merleau-Ponty "Humanism and Terror" (1947) and presents a critical analysis of its issues: correlation of humanistic values that underlie the Marxist society of the future and Stalin's terror exemplified by Moscow trials of 1936-1938 as well as their artistic recreation in the novel by Arthur Koestler "Darkness at Noon" (1940). The topicality of the essay was due to the necessity of postwar French intellectuals to take a political stand in the light of a dawning the Cold War and, in particular, to take up a stance on Stalin's terror. Proceeding from humanistic reference points of Marxism, Merleau-Ponty questions the legitimation of revolutionary terror, which leads him to the critique of the human position in the history described by Koestler in his book on Moscow trials. Finally, the evolution of views of Merleau-Ponty is shown as a result of new and more reliable information on the operation and scale of Stalin terror. Methodologically the article combines analytical and historico-philosophical approaches and is grounded in contemporary researches of historical events. The author wishes to acknowledge her gratitude to prof. Frédéric Worms and Marc Crépon; this article is the result of the attendance of their course "Les philosophies de l'existence à l'épreuve du politique" at Ecole Normale Supérieure, Paris.

Keywords: Humanism, Liberalism, Marxism, Terror, Merleau-Ponty, Stalin terror, Legitimation of terror, Revolutionary violence, Moscow trials, Koestler, Darkness at Noon

Смирнова Елена Леонидовна — аспирантка философского факультета, Санкт-Петербургский государственный университет, Российская Федерация, 199034, Санкт-Петербург, Университетская наб., 7/9; магистрантка факультета истории, Университет Париж 7 — Дени Дидро, Франция, Париж; smirnolena@ gmail.com

Smirnova Elena L. — post-graduate student, St. Petersburg State University, 7/9, Universitetskaya nab., St. Petersburg, 199034, Russian Federation; Undergraduate of the Department of History, University Paris 7 — Denis Diderot, Paris, France; smirnolena@gmail.com

* Автор благодарит профессоров Фредерика Вормса и Марка Крепона: эта статья является результатом посещения их семинара «Философии экзистенциализма в испытании политикой» ("Les philosophies de l'existence à l'épreuve du politique") в Высшей Нормальной Школе (Париж).

41

Не существует дилеммы между гуманизмом и террором. Вернее, противопоставлять мораль и насилие в качестве двух единственно возможных и взаимоисключающих путей в истории и политике — значит некорректно формулировать вопрос. «Условно либеральный режим в действительности может оказаться подавляющим. Режим, признающий насилие, может содержать в себе больше настоящей гуманности. Противопоставлять здесь марксизму "прежде всего мораль" — значит игнорировать наиболее важное, что он высказал, то, что принесло ему мировой успех; значит продолжать мистификацию, значит уклоняться от проблемы» [1, р. 41]. Постепенное разъяснение этой идеи, во-первых, а также проблематизация понятий гуманизма и террора, во-вторых, лежат в основе не переведенной на русский язык книги Мориса Мерло-Понти «Гуманизм и террор. Очерк о коммунистической проблеме», опубликованной во Франции в издательстве «Галлимар» в 1947 г. [1].

Для общей истории коммунистического движения 1947 г. важен прежде всего тем, что это год начала полномасштабной холодной войны. Международный климат ухудшается по мере того, как все более и более очевидным становится подчинение восточноевропейских стран СССР. С этой точки зрения важную роль играет встреча представителей шести восточноевропейских и двух наиболее влиятельных западноевропейских (итальянской и французской) коммунистических партий, организованная по инициативе Советов в Польше в сентябре 1947 г. и имевшая своей целью создание Коминфор-ма, совместного информационного бюро, призванного «обеспечить обмен опытом и, в случае необходимости, координацию деятельности компартий на основе взаимного согласия» [2, с. 358]. Так, в течение этого периода советский блок начинает выглядеть «впечатляющим монолитом, а рождение Коминформа — объявлением войны западной цивилизации» [2, с. 358]. Чувствительность, с которой Франция переживает биполя-ризацию мира, исключительна. На выборах в 1946 г. Французская коммунистическая партия (ФКП) получает самый высокий процент голосов с момента своего основания (28,6%). Однако в течение следующих лет этот процент снижается, наравне с ослаблением народных симпатий в отношении СССР [3, с. 243-244]. Интеллектуалы, связанные с ФКП или нет, чувствуют себя обязанными занять политическую позицию. На самом деле спор о коммунизме оказывается настолько всеобщим, что его живые голоса и сила оттеняют по контрасту «картину рассеивания, фактически распада и непоследовательности интеллектуалов, настроенных враждебно, или попросту равнодушных к коммунизму» [3, р. 262].

Вот контекст, в котором Мерло-Понти считает необходимым рассмотрение «коммунистической проблемы». Ведущая нить книги — вопрос, в чем именно заключается эта проблема и как можно ее разрешить. Чтобы понять разнообразие задач книги Мер-ло-Понти, ее сложность и микропроблематику, необходимо иметь в виду, что она принадлежит не только собственно философскому дискурсу. Кроме и прежде того, это выработка позиции в определенный политический и философский момент (коммунизм и экзистенциализм 40-50-х годов ХХ в. во Франции) и по отношению к соответствующим этому моменту событиям («большой террор» в СССР в сталинский период).

Таким образом, необходимо понять не только то, как Мерло-Понти воспринимает проблему гуманизма и террора в 1947 г., но также и то, как его позиция эволюционирует во времени (т. е. в отношении к изменяющемуся «настоящему»). Иными словами, понять не только почему, согласно Мерло-Понти, жестокость террора в СССР может считаться легитимной, но также почему она может быть признана нелегитимной в рамках

42

той же логики. Чтобы ответить на эти вопросы, мы вначале проанализируем отношение Мерло-Понти к насилию в целом и к конкретному историческому насилию в Советском Союзе в частности, затем рассмотрим его подход к проблеме смысла истории, вызванный размышлением над книгой А. Кестлера «Слепящая тьма», и, наконец, проследим изменение его позиции в 1950 г., связанное с открытием определенных фактов советских событий.

Главные ценности либерального (читать — капиталистического) общества (поскольку именно капиталистическая экономическая система лежит в основании либеральной политической системы) — это моральные ценности. Это значит, что в теории индивид считается изначально свободным и обладает рядом неотъемлемых прав, наиболее важным из которых является соблюдение его прав другими, поскольку если человек уже обладает всеми основными правами, как то: право на жизнь, собственность, свободу убеждений, уважение и самоуважение, то его основной задачей будет не потерять эти права. Так, этика и мораль в том виде, в каком они предстают в либерализме, стремятся определить зло, определяют его в противоположность добру (представленному заранее установленными ценностями) как насилие против этих ценностей, и собственно правом либерализма становится право «против» Зла, или право на не-насилие [4]. Мерло-Понти разоблачает скрывающуюся за этими принципами «либеральную мистификацию»: «...под прикрытием либеральных принципов сущность внешней и колониальной, или даже социальной политики в демократиях составляют хитрость, насилие, пропаганда, беспринципная прагматичность. <...> Чистота принципов не только допускает, но даже требует насильственных действий» [1, р. 39]. Сам Мерло-Понти полагается на принцип, согласно которому «Макиавелли важнее Канта» [1, р. 207]. Воспринимать другого всегда как цель и никогда как средство — цель слишком идеалистическая, поскольку (по меньшей мере политически) она нереализуема. Напротив, макиавеллевское признание вездесущего присутствия насилия в политике справедливо, хотя простой констатации этого недостаточно. Осознав неизбежный характер насилия как такового, необходимо поставить вопрос о том, при каком условии оно может считаться обоснованным. «У нас нет выбора между невинностью и насилием, но между разными видами насилия. Насилие — наш врожденный удел. <...> Жизнь, обсуждение, политический выбор происходят не иначе, как на этом фоне. То, что имеет значение и о чем стоит спорить — это не насилие, это его смысл и будущее» [1, р. 213]. Вот трактовка насилия вообще, согласно которой ставится проблема конкретного насилия в СССР, исследуемая в «Гуманизме и терроре». Необходимо понять природу этого насилия, для того чтобы узнать, легитимно ли оно.

Впрочем, можно задаться вопросом: так ли легко это понять в той конкретной исторической и политической ситуации, в которой находится Мерло-Понти в 1947 г.? Безусловно, он в курсе событий, происходящих в СССР, но до какой степени? Источниками информации могут служить официальные отчеты КПСС. Возможно также изучать речи бывших партийцев, уехавших или изгнанных из страны, как в случае Троцкого. Вероятно, можно также изучать мнения оппозиции и различных эмигрантов. И возможно даже изучать стенографические записи процессов. Но в конечном счете достаточно ли этого? Мы полагаем, что детально рассматривать позицию Мерло-Понти нужно, принимая во внимание это сомнение.

Террор неотъемлемо присущ революции, поскольку это единственный способ разрушить старый порядок и установить как новую социально-экономическую систему,

43

так и новую политическую власть. Революционный террор совершается открыто, поскольку с этой точки зрения ему нечего скрывать. Беспрецедентное заявление Зиновьева: «Мы должны увлечь за собой девяносто миллионов из ста, населяющих Советскую Россию. С остальными нельзя говорить — их надо уничтожить» было опубликовано в сентябре 1918 г. в одной из наиболее влиятельных газет того времени, «Северной коммуне» [5] . То, что ставит своей целью понять Мерло-Понти, — это остается ли террор сталинского периода равным по смыслу революционному террору. И под этим смыслом он подразумевает изначальную гуманистическую установку марксизма. Позиция Мер-ло-Понти основывается в действительности на субъективном политическом выборе. Он обладает крепкой и безоговорочной верой в движущую силу пролетариата как носителя гуманистического будущего. И он полагает, он верит, что, даже руководя пролетариатом с помощью диктатуры и тоталитарного режима, насилие партии может быть оправдано, если оно проводится во благо этого пролетариата и имеет своей целью построение гуманного общества на принципах марксизма: «Насилие, коварство, террор, компромисс, наконец, субъективность партийных вождей, которые грозили бы превратить других людей в объекты, находят свой предел и обоснованность в том, что они стоят на службе гуманного общества, общества пролетариев, безраздельно воплощающего экономические факт и волю, и, что гораздо важнее, деятельную идею подлинного сосуществования, которой остается только дать собственный голос и язык» [1, р. 216]. Именно эта вера и эта позиция провоцируют Мерло-Понти посвятить центральную часть «Гуманизма и Террора» марксистской критике литературного произведения Артура Кестлера «Слепящая тьма» [6]. Мы остановимся подробнее на этой критике, поскольку она выступает обоснованием собственной точки зрения французского философа.

Книга А. Кестлера, немецкий оригинал которой не сохранился, по-английски называется «Darkness at Noon», по-русски — «Слепящая тьма». Она была опубликована во Франции под заголовком «Ноль и бесконечность» в 1945 г. В романе представлен весьма впечатляющий образ Московских процессов тридцатых годов — тех, что постепенно уничтожили основных представителей поколения Октября (Зиновьева, Каменева, Бухарина, Рыкова), с более предметной опорой на процесс Бухарина 1938 г. Главный герой произведения — Николай Рубашов, прототипом которого и выступает Бухарин, сталкивается с обвинением партии, линии которой он, по собственному разумению, всегда придерживался, и пытается понять, в чем его неправота или в чем ошибка теперешних руководителей партии. Проблематика этой книги служит Мерло-Понти точкой отсчета в его рассуждениях, и в то же время он критикует ее с марксистских позиций.

Во всех своих размышлениях по ходу ареста, заключения, допросов и суда Рубашов больше всего томится одной идеей — истории как точной науки предвидения последствий человеческих действий (как частных, так и политических), иначе говоря, идеей предвидения судьбы. Именно в абстрактное понятие судьбы в античном смысле, в смысле трагедии Эдипа для него превращается история. Если мы правы, то все не зря, и наоборот — все потеряно, если мы ошибаемся, но именно этого мы не можем знать: «Я перестал верить в истинность моих суждений. Вот почему я здесь» [6]. В конце концов герой Кестлера оказывается перед дилеммой: считать человека (и самого себя в том числе) единичным, моральным существом, жизнь которого обладает неоспоримой ценностью, или же пассивным сюжетом этой абсолютной и непредсказуемой силы — истории. Мерло-Понти отвергает эту дилемму, подвергая «Слепящую тьму» одновременно экзистенциалистской и марксистской критике. Согласно Мерло-Понти, дилемма ложна. Рубашов, а точнее, Кестлер

44

не понял ни марксистской концепции истории, ни марксистского учения о человеке. Эта концепция ни в коей мере не может быть сведена к выбору между грамматической фикцией индивидуума или подчинением субъекта истории. Основное отличие марксизма от породившей его гегелевской диалектики состоит в том, что он больше не видит историю в качестве непреложного закона развития абсолютного духа, но воспринимает как ее как то, что предстоит создать: «Маркс писал: "История не есть какая-то особая личность, которая пользуется человеком как средством для достижения своих целей. История — не что иное, как деятельность преследующего свои цели человека". Тогда как Рубашов не мыслит историю, он ждет ее суда в страхе и трепете» [1, р. 100-103]. Так марксизм в союзе с экзистенциализмом, представленным здесь его ключевыми понятиями ситуации и ответственности, позволяют Мерло-Понти выйти из дилеммы Кестлера. «Решение — это не частное дело, не непосредственное утверждение предпочитаемых нами ценностей, оно заключается для нас в необходимости осознать свою ситуацию в мире, поместить самих себя в ход событий, правильно понять и правильно выразить то движение истории, без которого ценности существуют только на словах, и лишь посредством которого они могут быть реализованы» [1, р. 105]. «В Московских процессах есть драма, но Кестлер далек от того, чтобы верно ее сформулировать» [1, р. 155], — вот вердикт Мерло-Понти. Однако и сам философ, в свою очередь, далек от того, чтобы ясно представить себе все обстоятельства описываемой драмы. Во всяком случае, так позволяет предположить тот факт, что ее восприятие французским экзистенциалистом неодинаково на момент написания «Гуманизма и террора» и тремя годами позже.

В 1947 г. его позиция такова: остается открытым вопрос, преодолели ли коммунисты Советского Союза, судьи Московских процессов, дилемму между субъективным и объективным, как это сделал марксизм, или остались заперты в объективизме, в который в конце концов обратился герой Кестлера. Однако как бы то ни было, по своему характеру московские процессы являются революционными. «Процессы пребывают в субъективном и никогда не приближаются к тому, что называют "настоящим" правосудием, объективным и вневременным, потому что они касаются фактов еще открытых будущему, которые, таким образом, еще не однозначны и принимают характер уголовных только при условии, что видятся людьми у власти в перспективе будущего. <...> это политические акты, а не процедуры юридического рассмотрения. <...> Московские процессы революционны по форме и по стилю. Поскольку быть революционным — это значит судить то, что есть именем того, чего еще не нет, принимая его за более реальное, чем реальность. <...> Московские процессы не создают новой законности, так как они применяют к обвиняемым ранее установленные законы, тем не менее они революционны в том, что полагают в качестве абсолютно полномочной сталинскую перспективу советского развития, в качестве абсолютно объективного видение будущего, которое, даже будучи возможным, субъективно, потому что будущее зависит только от нас, и оценивают действия оппозиции в этом контексте» [1, р. 114-115].

Проанализируем эту точку зрения. С одной стороны, если рассуждать в терминах самого Мерло-Понти, логика процессов скорее склоняется к объективизму. Так как еще до начала «большого террора» именно история, которая должна была обеспечить узако-нивание решений Сталина, а вернее, как отмечает В. В. Кожинов в своем разборе так называемой «загадки 37 года», экономико-политического курса, осуществлявшегося под знаком этого имени [5], была коренным образом переработана — чтобы стать «конкретной наукой», «объективной истиной» и, таким образом, «грозным оружием в борьбе за

45

социализм» (Сталин) [2, с. 235]. С другой стороны, революционный (в том смысле, в котором его понимает Мерло-Понти) характер процессов, казалось бы, подтверждается. То есть процесс Бухарина действительно ставит своей целью легитимировать, пускай и перед этой сконструированной, заданной и неизвестно имеющей ли перед собой гуманистическое будущее историей, тот курс, которому бухаринские идеи в конце 1920-х годов какое-то время составляли альтернативу; и способствовать признанию Сталина как единственного продолжателя дела Ленина [2, с. 249]. Иными словами, как и утверждает Мерло-Понти, «полагает абсолютно полномочной сталинскую перспективу советского развития»1. Однако, обратившись к современной интерпретации сталинского террора, можно увидеть, что его трактовка приобретает иную форму, и это в большой степени связано с доступом к источникам. Так, политические процессы подчинены различным логикам, среди которых важную роль играют, к примеру, установка на изменение общественного сознания, создание отлаженного механизма социальной профилактики и уже указанная этатизация истории. Но красноречивее всего их «революционный характер» ставят под сомнение цифры. «Недавно рассекреченные архивы позволяют лучше понять механизмы и масштаб "большого террора" 1937-1938 гг. Будучи сколь угодно зрелищными и политически значимыми, аресты большей части политической номенклатуры представляют собой лишь небольшой процент от 1 575 000 человек, арестованных НКВД в 1937-1938 гг., в порядке определенных Сталиным и осуществленных Ежовым централизованных операций — примерно двенадцати» [7, р. 276]2. И эта информация только о двух (пусть даже наиболее жестоких) годах того периода, который анализирует Мерло-Понти. На самом деле достаточно сказать, что в итоге именно простой подсчет, основанный на данных о советских лагерях, несколько неожиданным образом ставших известными во Франции в 1950 г., позволяет Мерло-Понти радикально изменить свою точку зрения на советские процессы и стать категорическим противником политики СССР. «Если меньше предаваться иллюзиям, то можно допустить, что эти факты полностью ставят под вопрос значение российской системы. Мы не применяем здесь к СССР принципа Пеги, утверждавшего, что общество, обрекающее на нищету хотя бы одного индивида, достойно проклятия: в этом отношении все общества достойны осуждения и между ними нет никакой разницы. Этим мы хотим только сказать, что вряд ли можно вести речь о социализме в стране, где каждый двадцатый гражданин находится в лагере» [8, с. 299]. Это значит, что Мерло-Понти остается верен основным философским положениям «Гуманизма и террора»: насилие всегда и для всех форм власти является неизбежным. Но это насилие оправдано в одном и только одном случае: если оно добивается осуществления революции пролетариата, единственного класса, способного построить гуманистическое будущее, иными словами, если оно имеет своей конечной целью «создать между людьми человеческие отношения». Тогда как в 1950 г. становится очевидным, что насилие, осуществляемое в СССР, не может быть насилием ведущим к гуманистическому будущему человечества, потому что оно слишком бесчеловечно в настоящем. По меньшей мере потому, что двадцатая часть населения страны спустя треть века после революции не может быть внутренним врагом.

1 См. фрагмент, цитируемый выше.

2 Мы приводим здесь ссылку на французское издание книги Николя Верта, поскольку данный фрагмент, добавленный в позднейшей публикации в результате работы историка в рассекреченных архивах, отсутствует в русском переводе 1996 г., осуществленном по более раннему изданию.

46

Отношение между гуманизмом и террором предстает как крайне парадоксальное. С одной стороны, повсеместное присутствие насилия неизбежно и как таковое принимается Мерло-Понти. Даже в свете эволюции его взглядов между 1947 и 1950 гг. этот пункт остается неизменным. С другой стороны, ясно определено единственно возможное основание легитимации террора: он должен быть направлен на создание гуманистического будущего, носителем которого выступает пролетариат. Предложенный Кестлером выбор между признанием человека моральным существом, жизнь которого священна, и абсолютным объективизмом, перед лицом которого человек лишь орудие судьбы и его смерть — не более, чем технический факт, отвергнут как ложный. Подобная дилемма не существует, если история — «не высшее существо», а дело человека, ситуация которого всегда единична и находится в частном отношении к настоящему и будущему. Но тогда остается открытым один вопрос, и он, кажется, вовсе не затронут Мерло-Понти. Этот вопрос встает особенно остро ввиду изменения его позиции по отношению к СССР, когда становится ясно, что и революционный террор имеет свои границы. Вопрос состоит в том, где собственно проходят границы этого террора? Как насилие может в конце концов привести к будущему без насилия? Мы не имеем в виду общество не-насилия, которым объявляет себя либеральное общество, в действительности им не являясь, но именно общество действенной, активной свободы, общество победившей коммунистической революции, которое революционный террор призван создать, согласно Мерло-Понти. Когда нужно и возможно ли остановить террор? Вот вопрос, который может быть поставлен после разбора книги «Гуманизм и террор», следуя собственной логике этой книги и этого разбора. Этот вопрос не единственный, существует множество других, например, об отношении французских интеллектуалов к коммунизму после краха социализма в СССР и появлении новой философской ангажированности, примером которой выступает творчество Бадью. Но, может быть, во всем разнообразии открывающихся задач та, что спрашивает о пределах насилия, будет в конечном счете наиболее гуманистической.

Литература

1. Merleau-Ponty M. Humanisme et terreur. Essai sur le problème communiste. Paris: Gallimard, 1980. 310 р.

2. Верт Н. История советского государства. 1900-1991. М.: Прогресс-Академия; Весь мир, 1996. 543 с.

3. Ory P., Sirinelli J.-F. Les intellectuels en France. De l'affaire Dreyfus à nos jours. Paris: Perrin, 2004. 435 с.

4. Бадью А. Этика. Очерк о сознании зла. СПб.: Machina, 2006. 124 с.

5. Кожинов В. Россия, Век XX (1901-1939) М.: Эксмо-Пресс, 2001. 447 с.

6. Кестлер А. Слепящая тьма. М.: АСТ: Астрель, 2010. 317 с.

7. Werth N. Histoire de l'Union Soviétique. De l'Empire russe à la Communauté des Etats indépendants. 1900-1991. Paris: Presses Universitaires de France, 2001. 588 с.

8. Мерло-Понти М. СССР и лагеря // Мерло-Понти М. Знаки. М.: Искусство, 2001. С. 297-309.

Статья поступила в редакцию 18 июня 2013 г.

47