Научная статья на тему 'Гендерная интерпретация политической теории византизма К. Н. Леонтьева'

Гендерная интерпретация политической теории византизма К. Н. Леонтьева Текст научной статьи по специальности «История. Исторические науки»

CC BY
89
45
Поделиться
Ключевые слова
ГЕНДЕР / GENDER / ВИЗАНТИЗМ / АНДРОЦЕНТРИЗМ / ANDROCENTRISM / ПАТРИАРХАТ / МАСКУЛИННОСТЬ / MASCULINITY / КОНСЕРВАТИЗМ / CONSERVATISM / BYZANTINISM / PATRIARCHY

Аннотация научной статьи по истории и историческим наукам, автор научной работы — Козлова Наталия Николаевна

Статья посвящена гендерному анализу социально-политических воззрений К. Н. Леонтьева. Рассмотрены образцы идеальной маскулинности в концепции Леонтьева. Исследованы такие атрибуты маскулинного государства, как мощь и насилие. Подвергнуты анализу социальные и политические роли мужчин.

Gender interpretation of K. N. Leontiev political theory of byzantinism

The article is devoted to gender analysis of K. N. Leontev’s socio-political views. It looks into the samples of ideal masculinity in Leontiev’s theory. The article focuses on such attributes of the masculine state as power and violence and analyzes social and political roles of men.

Текст научной работы на тему «Гендерная интерпретация политической теории византизма К. Н. Леонтьева»

7. Либина А. Чтобы не осталась женщина одинокой : психология совладания с кризисами и сложными жизненными ситуациями. М. : Селена, 1995. 560 с.

8. Никулина С. А. Особенности индивидуальности одиноких женщин. URL: http://www.pglu.ru/lib/publications/University_Rfiading/2008/Vin/uch_2008_Vin_000 13.pdf (дата обращения: 21.07.2014).

9. Осухова Н. Г. Психологическая помощь в трудных и экстремальных ситуациях. М. : Академия, 2007. 288 с.

10. Пузанова Ж. В. Проблема одиночества : (социологический аспект). М. : Изд-во РУДН, 1998. 58 с.

11. Рогова Е. Е. Одиночество в условиях современного общества : дис. ... канд. фи-лос. наук. Краснодар, 2012. 297 с.

12. Хвостов В. М. Женщина и человеческое достоинство : историческая судьба женщины. Природа женщины. Женский вопрос. М. : Леман и Плетнёв, 1914. 510 с.

13. Шитова Н. В. Социально-психологические особенности одиноких женщин : дис. ... канд. психол. наук. Воронеж, 2009. 186 с.

14. Шитова Н. В. Феноменология одиночества: возможные причины женского одиночества и психологическая характеристика личности одиноких женщин // Территория науки. 2007. № 2. С. 282—286.

15. Эльячефф К., Эйниш Н. Дочки-матери: третий лишний? М. : Ин-т общегуманит. исслед., 2013. 446 с.

16. Bem S. The measurement of psychological androgyny // Journal of Consulting and Clinical Psychology. 1974. Vol. 42. P. 165—172.

ББК 66.1(2)53-17

Н. Н. Козлова

ГЕНДЕРНАЯ ИНТЕРПРЕТАЦИЯ ПОЛИТИЧЕСКОЙ ТЕОРИИ ВИЗАНТИЗМА К. Н. ЛЕОНТЬЕВА

Современные исследователи российского консерватизма отмечают актуальность обращения к созданной в его рамках в XIX — начале XX в. политической теории [30, с. 5—6]. Тексты теоретиков российского консерватизма в постсоветском научном гуманитарном сообществе переинтерпретируются в соответствии с новыми вызовами политической реальности и в связи с последними, разработанными в рамках социогуманитарного знания методами анализа нарративных источников. Политическая мысль консерватизма, развивавшаяся изначально в России в условиях монархического политического порядка и концентрировавшаяся на теоретическом обосновании его фундаментальной ценности для существования российской цивилизационной модели развития, циркулирует на данный момент в политической системе, построенной на принципах демократии. Основы демократических режимов составляют политический плюрализм, доступность гражданам политической власти и наличие механизмов их участия в принятии политических решений «независимо от пола, расы,

© Козлова Н. Н., 2014

национальности, языка, происхождения, имущественного и должностного положения, места жительства, отношения к религии, убеждений, принадлежности к общественным объединениям, а также других обстоятельств» [12, ст. 19, п. 2]. В рамках дискуссии о природе и назначении полов в современном российском интеллектуальном пространстве существует устойчивая тенденция поиска культурных корней, которая принимает форму дискурсивного возвращения к традиционной женственности и проявляется в текстах, посвященных прославлению матери, супруги, подруги и музы выдающихся мужчин [7, с. 19]. По мнению Т. А. Филипповой, интеллектуальная мода на консерватизм, возникшая в России в 1990-х гг., была востребована властным дискурсом в начале XXI в. [29, с. 5]. К политическим идеям отдельных представителей российского консерватизма дореволюционного и эмигрантского периода апеллируют современные политики [20]. Распространение консервативного дискурса в современной России, по мнению исследователей, «теологизируя» гендерную проблематику и реанимируя традиционную идеологию женского предназначения, создает опасность для укрепления «постсоциалистического патриархатного ренессанса», решения социально-экономических проблем за счет женщин [13, с. 119; 19, с. 12; 31, с. 29]. Итак, в современном российском культурно-политическом пространстве артикулируются различные направления развития отечественной политики — демократические принципы равенства полов и консервативно-архаичные идеи политического отчуждения женщин, которые ставят российские власти перед необходимостью выбора одного из них.

Задача гендерного анализа текстов политических мыслителей — выявление их позиции в вопросе о роли полов в политической жизни общества, рассмотрение их аргументации и рекомендаций. Применяя гендерный подход к изучению политической мысли, исследователи поставили следующие вопросы: в чем политическое значение различий между полами; каким образом осуществляется патриар-хатное конструирование основных категорий политической теории; какое политическое значение имеют различия между самими женщинами и т. д. [18, с. 14]. В результате гендерного анализа западной политической мысли исследователями была поставлена под сомнение универсальность политического знания, продемонстрирована его андроцентричность, формирование политического дискурса как мужского. Американский политолог С. Окин в книге «Женщины в западной политической мысли» формулирует этот вывод следующим образом: «Великая традиция политической философии состоит в том, что, вообще говоря, это сочинения, написанные мужчинами, для мужчин и о мужчинах» [32, р. 5].

Анализ трудов российских мыслителей с гендерных позиций был проведен С. Г. Айвазовой [1, 2], О. А. Ворониной [5], О. М. Здравомысловой [8], О. В. Рябовым [23, 24, 25], Г. А. Брандт [4], Т. Е. Осипович [17] и другими. О. В. Рябов так формулирует значение гендерного анализа социально-гуманитарной мысли: «Определение особенностей гендерной маркировки основных понятий, специфики конструирования гендерной картины мира тем или иным философствующим субъектом создает возможность для получения той или иной информации о многих аспектах той или иной культуры» [26, с. 7].

Цель данной статьи заключается в проведении гендерного анализа одной из оригинальных концепций российской политической мысли — концепции

византизма К. Н. Леонтьева. Гендерный анализ творчества российского консерватора позволит выявить соотношение модернизационных и традиционных установок в его мировоззрении.

Константин Николаевич Леонтьев (1831—1891) — русский мыслитель XIX в., один из представителей консервативной политической мысли пореформенной России. Все исследователи творчества мыслителя солидаризируются в признании своеобразия его идей, оригинальности его подхода к рассмотрению социально-политических проблем России [3, с. 80; 9, с. 368; 16, с. 427; 22, с. 20]. Н. А. Рабкина достаточно точно резюмирует политическое кредо мыслителя, утверждая, что он выступал «патриотом и трубадуром сильной российской государственности, монархической автократии, в коей официальной православной церкви отведена подчиненная роль, где вся социальная жизнь должна иметь строгую иерархически-конусообразную застывшую форму» [21, с. 42].

Политическое мировоззрение Леонтьева складывалось на протяжении всей его богатой и насыщенной событиями жизни: он был и писателем, и врачом, и консулом, и цензором, и помещиком, и публицистом, и монахом. Константин Николаевич Леонтьев родился 13 января 1831 г. в селе Кудинове Мещовского уезда Калужской губернии в семье дворян. Воспитанный на либерально-эстетической литературе 1840-х гг., в молодости он верил в прогресс и свободу. Однако уже в ранних произведениях Леонтьева очевидно прослеживалось отражение его мужского опыта, прежде всего опыта военной службы в период Крымской кампании. Демонстрируя смену образа жизни в 1850-х гг., он писал, что сбежал от общества «молодых девушек, которые говорили по-английски, грассировали и танцевали на лучших московских вечерах» и кинулся с головой вниз в жизнь более грубую, более страшную, более тяжкую для тела, но более здоровую и легкую для души и ума [15, т. 6, с. 138—139]. Таким образом, Леонтьев разграничивал гражданский образ жизни и военный, которые в гендерном аспекте соотносились как пассивные и активные, женские и мужские виды деятельности.

После Крымской войны Леонтьев начал развивать тему идеального государства, в котором правят воины и жрецы, армия и церковь. Консервативный идеал Леонтьева в гендерной перспективе обретал все более маскулинный характер: «Я стал любить монархию, полюбил войска и военных, стал и жалеть, и ценить дворянство» [14, с. 552]. «Самый высший род гражданства — это гражданство боевое, отдающее жизнь за Отчизну; самый лучший гражданин — это честный в своем призвании, смелый и даровитый воин», — писал мыслитель [14, с. 313]. Утверждение Леонтьева, что военные легко находят применение и в мирной жизни, что «военный может легко и скоро стать всем: дипломатом, администратором, министром, хозяином сельским, хорошим мировым судьей, художником, ученым», что «генерала можно прямо сделать начальником губернии или поручить ему дипломатический пост» [14, с. 314], вполне соответствовало видению мыслителем совершенного общества, в котором доминируют принудительные, силовые методы реализации власти. В качестве носителей идеальной маскулинности Леонтьев упоминал в своих текстах Гурко, Скобелева и других, а князя Алексея Церетелева, дипломата и литератора, автора «Писем с похода», он с восхищением описывал в своих «Воспоминаниях»: «Он был герой и в самом тесном значении этого слова, т. е. в смысле военного мужества; он был просто очень храбр...» [11, с. 456—457].

Во время пребывания на дипломатической службе на Балканах в 1871 г. Леонтьев пережил духовный перелом, после которого оставил карьеру ради религии и вступил «в патриархат» — «под начало отцов» на Афоне [10, с. 421]. В 1874 г. он написал свой основной труд «Византизм и славянство», который следует рассматривать как защитную реакцию традиционной русской культуры на рецепцию российским сообществом новых европейских принципов социального и политического бытия. Для Леонтьева было очевидно, что величие России на международной арене определялось не социальным и техническим прогрессом, а национальным своеобразием, «без которого можно быть большим, огромным государством, но нельзя быть великой нацией» [15, т. 7, с. 121—122]. Поэтому мыслитель выдвигал следующие требования к циркулирующим в российском публичном пространстве идеям: «Истинно русская мысль должна быть, так сказать, прогрессивно-охранительной; выразимся еще точнее: ей нужно быть реакционно-двигающей, т. е. проповедовать движение вперед на некоторых пунктах исторической жизни, но не иначе, как посредством сильной власти и с готовностью на всякие принуждения» [14, с. 481].

Защита ценностей традиционного общества вытекала из социально-политической концепции Леонтьева, получившей название «византизм». «Византизм есть, прежде всего, особого рода образованность или культура, имеющая свои отличительные признаки, свои общие, ясные, резкие, понятийные начала и свои определенные в истории последствия. Византизм в государстве значит — самодержавие. В религии он значит христианство с определенными чертами, отличающими его от западных церквей, от ересей и расколов» [14, с. 33]. Поэтому мыслитель полагал, что сильны и могучи в России «только три вещи: византийское православие, родовое и безграничное самодержавие наше и, может быть, наш сельский поземельный мир», а «измена византизму приведет к погибели Отечества» [14, с. 59]. Для реализации прогрессивно-охранительного, антилиберального идеала развития России Леонтьев указывал на необходимость двух условий — «смелости власти и покорности общества и народа» [14, с. 482].

«Смелость власти» обретает в концепции Леонтьева черты мощного маскулинного государства, базирующегося на строгом иерархическом порядке и дисциплине: «Для замедления всеобщего уравнения и всеобщей анархии необходим могучий Царь. Для того чтобы Царь был силен, то есть и страшен, и любим, — необходима прочность строя, меньшая переменчивость и подвижность его; необходима устойчивость психических навыков у миллионов подданных его. Для устойчивости этих психических навыков необходимы сословия и крепкие общины» [14, с. 615].

В «Византизме и славянстве» Леонтьев стремился показать, что исторически российское государство оформилось как самый мощный социальный институт, благодаря чему оно и способно поддерживать порядок: «Государство у нас всегда было сильнее, глубже, выработаннее не только аристократии, но и самой семьи... Монархическое начало является у нас единственным организующим началом, главным орудием дисциплины.» [14, с. 44].

Помимо применения внешнего насилия маскулинного деспотического государства к подданным, которое И. А. Голосенко удачно охарактеризовал как осуществление государством «функции кары божьей» [6, с. 253], Леонтьев

проповедовал и внутреннюю репрессию — религиозно-аскетическое самоистязание. Отмечая, что во всех сферах Леонтьев ценил принудительный характер, современники мыслителя подвергали критике предлагаемые Леонтьевым методы, называя их аракчеевщиной и аморализмом [27, с. 563; 28, с. 525].

Мощь как характеристика государства для Леонтьева была тесно связана с признанием его лидером на мировой арене, с удовлетворением его имперских амбиций. Для укрепления роли Российского государства в Европе он предлагал активно распространять во всем славянстве древнее «святоотеческое христианство в наитеснейшем союзе с Восточно-Греческими Церквями» [14, с. 481].

Если маскулинное государство, по Леонтьеву, представляли исключительно великие мужи — дворяне, аристократы, то лавры строителей российской цивилизации они делили с представителями низшего крестьянского сословия — мужиками. Прошлое России мыслитель определял как «полудворянское, полумужицкое» [14, с. 398].

В работах Леонтьева мужики выступали в двух важных с позиций ген-дерного подхода ипостасях: как представители этноса (Леонтьев в данном случае использовал понятие «народ») и как представители демоса (Леонтьев в данном случае использовал понятие «простой народ»). Мыслитель сблизил понятия народа как этноса и демоса, поскольку носителем этноса у Леонтьева являлся демос. Таким образом, ассоциируя народ (этнос-демос) с мужиками, Леонтьев придал андроцентричный характер русской национальной культуре.

Обращение к социальным персонажам — русским мужикам — Леонтьев предварил критикой Гоголя: «Было время, когда о мужике, например, у нас никто не писал; писали о "военных героях"; потом явился Гоголь — и запретил писать о героях (разве о древних, вроде Бульбы), а о мужиках позволил. И все стали писать даже не о мужиках, а о "мужичках"» [14, с. 563—564].

В первой обозначенной нами роли русского мужика как представителя этноса наиболее важным, по Леонтьеву, является сохранение им русской культуры. Леонтьев полагал, что можно разделить русское общество на две половины: одну народную, которая ничего, кроме своего русского, не знала, и другую космополитическую, которая своего русского почти вовсе не знала [15, т. 7, с. 116]. Мыслитель считал, что «в нашем простом народе отчасти скрыт, отчасти уже ясен наш национальный характер» [15, т. 7, с. 119]. Леонтьев в отличие от многих мыслителей XIX в. отмечал положительный эффект от жесткой разделенности высшего и низших сословий в России, т. к. это, с его точки зрения, и позволило сохранить русскую культуру в мужике: «Прежнее сословное отдаление сознательной части нашего общества от наивной его части принесло ту пользу, что сохранило простой народ в большой неприкосновенности... Удаленный от высшего сословия, нисколько не сходный с ним ни в обычаях, ни в одежде, ни в интересах, страдавший нередко от самовластия помещиков и неправосудия чиновных властей, народ наш встречался с европеизированным дворянином как соотечественником только на поле битвы и в православной церкви» [15, т. 7, с. 115].

Мыслитель давал характеристики русскому мужику, противопоставляя его представителям других этносов в дихотомии «свой — чужой». Описание последнего Леонтьев насыщал обилием негативных коннотаций, рельефно

манифестирующих превосходство и чистоту «своего» идеального образа: «Русский мужик очень развит, особенно в некоторых губерниях. Он умен, тонок, предприимчив; в нем много поэтического и музыкального чувства; местами он неопрятен, но местами очень чист и всегда молодец. Он умеет изворачиваться в таких обстоятельствах, в которых растеряются грамотные, но тупые французские или немецкие поселяне. Великоросс может все, что может другой славянин; но он сверх того способен на многое, на что ни другой славянин, ни грек или француз, и другие европейцы не способны!» [15, т. 7, с. 128].

Леонтьев в работе «Грамотность и народность» привел в пример знаковые для мыслителя факты, в которых русский мужик рассматривался как символ русской нации и русской культуры. В частности, в одном случае речь шла об итальянском карнавале, на котором участвовала колесница с комической группой, изображавшей борцов восточного вопроса: турок был в классической своей одежде, англичанин изображен был в виде матроса; француз в виде парижского франта, а «русский в виде мужика» [15, т. 7, с. 96]. В другом случае автор описывал и комментировал события, произошедшие на Всемирной промышленной выставке в Лондоне в 1862 г.: иностранцам понравилась русская утварь — мужицкие миски [15, т. 7, с. 112—113].

Рассматривая русского мужика как представителя демоса, Леонтьев акцентировал внимание на его месте в системе властных отношений. В своих произведениях он представил русского мужика как носителя аполитичной культуры. По мнению мыслителя, русский мужик гораздо глубже, чем представители других классов, понимал сущность власти: «Мужик наш, освобожденный Государем от вековых условий необходимого в свое время крепостного права. адресов не пишет, альбомов не заказывает, праздников "государственных" и "национальных" не празднует... он повинуется не только с виду, но и по идее. Он молится в церкви за Царя и Его Семью. Он не играет в мелкую оппозицию, он не "либеральничает", не суется судить и рядить обо всем... Он благодарен — и молится... Он, по прекрасному выражению нашего великого романиста Л. Толстого, говорит и верит, что "Александр Николаевич всех нас обдумывает"!» [15, т. 8, с. 278]. Согласно Леонтьеву, особый пиетет русского мужика к монархии распространялся и на бюрократический аппарат: «Губернатора мужик готов даже любить за то только, что он Царский губернатор» [14, с. 487].

Описанная патриархально-подданическая культура русского мужика отличает его от представителей других классов, прежде всего от части космополитического дворянства и интеллигенции, создавая иерархию моделей маску-линностей. Если маскулинность представителей высших и низших классов выстраивалась главным образом через связь с самодержавием: дворянство состояло на службе у государя, крестьянство несло повинности и сохраняло традиционную русскую культуру, то интеллигенция являлась, с точки зрения Леонтьева, носителем негативных антиэтатистских установок: «В этой "интеллигенции" господствует полный индивидуализм интересов и собственности; она либеральна, тревожна и растеряна» [14, с. 357]. Тем самым Леонтьев маргинализировал маскулинность интеллигенции, расположив ее ниже маскулинностей дворян и крестьян. Лишенные связи с государством и с его национальной культурой мужчины-интеллигенты превращались у Леонтьева в предателей родины, против которых он вел борьбу на публицистическом поприще.

Политические ценности русского мужика были ориентированы на поддержку самодержавия и заключали в себе «больше охранительной твердости, больше верности преданиям, больше даже государственного инстинкта, чем в тех общественных слоях наших, которым предоставлена полная свобода беднеть, богатеть, продавать и покупать личную собственность, менять место оседлости и так далее» [14, с. 356]. Негативно оценивая зараженную «либеральной испорченностью» российскую элиту, он приветствовал безграмотность и стихийную мощь мужицкого мировоззрения: «Мужик, например, не только молясь в Церкви, но даже и сидя в кабаке, уже тем умен и хорош, что он в прогресс не верит (т. е. в прогресс благоденственный и вечный). Он, когда ему случается подумать о чем-нибудь другом, кроме хозяйства, податей и водки, думает, что "все мы под Богом" и "все от Бога!"» [15, т. 8, с. 408]. В результате своих размышлений Леонтьев сделал практический вывод, что России необходимо было «побольше местного самоуправления с мужицким оттенком в уездах и побольше отеческого самоуправства в высших сферах власти» [14, с. 483]. Таким образом, проблема сохранения национальной культуры, национальной самобытности имела в концепции Леонтьева ярко выраженный ген-дерный аспект: носителями русской культуры выступали только мужчины.

Подводя итоги гендерной интерпретации социально-политических взглядов мыслителя, необходимо констатировать строгое различение публичной и приватной сфер, соотносящихся с мужской и женской областями деятельности. Симпатии Леонтьева на стороне военного сословия, активность последнего на поле боя противопоставлялась философом вялой негражданской жизни верхов, олицетворением которой являлось женское светское общество. Идеальный гражданин для Леонтьева — это воин, полный сил и отваги, представляющий собой образец маскулинной аристократии. Государство наделяется Леонтьевым атрибутами мощи, ресурсами насилия, что позволяет квалифицировать его как маскулинное. В концепции византизма Леонтьева мужчины являются основными социальными субъектами, которые выступают и как представители этноса, и как представители демоса. Мужики, по мнению мыслителя, были практически единственными носителями русской культуры. Маскулинность либеральной, прозападной интеллигенции маргинализировалась им. Таким образом, в трудах К. Н. Леонтьева теоретическое конструирование политической жизни непосредственно связано с моделированием маскулинных ценностей и ролей. Возможность мужчин реализовывать гражданские права в публичной сфере легитимизируется их способностью выполнять функцию защиты государства. В политической концепции мыслителя четко прослеживается конструирование иерархии моделей маскулинностей, базирующихся на принципе сословности и этакратиз-ма. Позитивный характер модели маскулинности («воина-богатыря», «русского мужика») определялся консерватором выполнением предписанных конкретному сословию обязанностей, а также тесной связью с самим государством через несение военной и гражданской службы, тягловых повинностей и т. д. Негативный характер моделей маскулинности конструировался за счет наделения носителей данной маскулинности секуляризированным сознанием, нигилистическим отношением к русской культуре, стремлением разрушить монополию царствующей династии на политическую власть.

Библиографический список

1. Айвазова С. Г. Из истории феминизма // Общественные науки и современность. 1992. № 6. С. 153—168.

2. Айвазова С. Г. Русские женщины в лабиринте равноправия. М. : РИК Русанова, 1998. 408 с.

3. Афанасьев В. В., Устян А. Р. Политический византизм Константина Леонтьева // Социология. 2008. № 3. С. 80—95.

4. Брандт Г. Философская антропология феминизма. Природа женщины. СПб. : Алетейя, 2006. 160 с.

5. Воронина О. А. Традиционные философские, социологические и психологические теории пола // Теория и методология гендерных исследований : курс лекций / под общ. ред. О. А. Ворониной. М. : МЦГИ и др., 2001. С. 29—49.

6. Голосенко И. А. К. Н. Леонтьев // Социологическая мысль в России : очерки немарксистской социологии последней трети XIX века — начала XX века. Л. : Наука, 1978. С. 244—254.

7. Здравомыслова Е., Тёмкина А. Феминистский перевод: текст, автор, дискурс : введение // Хрестоматия феминистских текстов : переводы / под ред. Е. Здраво-мысловой, А. Тёмкиной. СПб. : Дмитрий Буланин, 2000. С. 5—28.

8. Здравомыслова О. М. «Русская идея»: антиномия женственности и мужественности в национальном образе России // Общественные науки и современность. 2000. № 4. С. 109—115.

9. Зеньковский В. В. Русские мыслители и Европа. М. : Республика, 2005. 368 с.

10. Иваск Ю. П. Константин Леонтьев : жизнь и творчество // К. Н. Леонтьев: pro et contra. СПб. : Изд-во РХГУ, 1995. Кн. 2. С. 229—699.

11. Из воспоминаний К. Н. Леонтьева / публ. О. Е. Майоровой // Лица : биографический альманах. М. : Феникс ; СПб. : Atheneum, 1995. № 6. С. 453—472.

12. Конституция Российской Федерации. СПб. : Литера, 2012. 64 с.

13. Кочкина Е. В. Систематизированные наброски «Гендерные исследования в России»: от фрагментов к критическому переосмыслению политических стратегий // Гендерные исследования. 2007. № 15. С. 92—143.

14. Леонтьев К. Н. Избранное. М. : РОССПЭН, 2010. 728 с.

15. Леонтьев К. Н. Полное собрание сочинений и писем : в 12 т. СПб. : Владимир Даль, 2000—2012. Т. 6, кн. 1. 2003. 824 с. ; Т. 7, кн. 1. 2005. 560 с. ; Т. 8, кн. 1. 2007. 640 с.

16. Мещеряков Н. Моя литературная судьба. Автобиография Константина Леонтьева / коммент. С. Дурылина // Литературное наследство. М. : Журн.-газ. об-ние, 1935. Т. 22/24. С. 427—432.

17. Осипович Т. Е. Победа над рождением и смертью, или Женофобия русской утопической мысли на рубеже XIX—XX вв. // Общественные науки и современность. 1998. № 4. С. 174—181.

18. Пейтман К., Шенли М. Л. Введение // Феминистская критика и ревизия истории политической философии / под ред. Н. А. Блохиной. М. : РОССПЭН, 2005. С. 11—24.

19. Посадская А. И. Женские исследования в России: перспективы нового видения // Народонаселение. 2002. № 2. С. 11—18.

20. Путин В. В. Послание Федеральному собранию Российской Федерации, 25 апреля 2005 г. URL: http://archive.kremlin.ru/text/appears/2005/04/87049.shtml (дата обращения: 20.04.2014).

21. Рабкина Н. А. «Византизм» Константина Леонтьева // История СССР. 1991. № 6. С. 28—44.

22. Рубцова Т. Н. Концепция культуры К. Н. Леонтьева // Вестник МГУ. Сер. 7, Философия. 1991. № 4. С. 20—30.

23. Рябов О. В. Женщина и женственность Серебряного века / Иван. гос. ун-т. Иваново, 1997. 160 с.

24. Рябов О. В. «Mother Russia»: гендерный аспект образа России в западной историософии // Общественные науки и современность. 2000. № 4. С. 116—122.

25. Рябов О. В. «Россия-Сфинкс»: гендерный аспект западного образа «таинственной русской души» // Гендер как интрига познания : сборник статей. М. : Рудомино, 2000. С. 36—46.

26. Рябов О. В. Русская философия женственности (XI—XX века). Иваново : Юнона, 1999. 359 с.

27. Соловьев Вл. Леонтьев Константин Николаевич // Энциклопедический словарь / изд. Ф. А. Брокгауз, И. А. Ефрон. СПб. : Типолитография И. А. Ефрона, 1886. Т. 17 (34). С. 562—564.

28. Трубецкой С. Противоречие нашей культуры // Вестник Европы. 1894. Кн. 8. С. 510—527.

29. Филиппова Т. А. Иван Александрович Ильин // Ильин И. А. Избранное / сост., авт. коммент. Т. А. Филиппова, П. Н. Баратов, авт. вступ. ст. Т. А. Филиппова. М. : РОССПЭН, 2010. С. 5—43.

30. Шамшурин В. И. Консерватизм и свобода. Краснодар : Глагол, 2003. 476 с.

31. Шведова Н. А. Гендерное равенство в России в XXI в. в контексте международных обязательств: прогресс или упущенные возможности? // Женщина в российском обществе. 2011. № 3. С. 22—29.

32. Okin S. М. Women in Western Political Though. Princeton : Princeton University Press, 1979. 413 р.

ББК 74.03(2)5-422

И. Е. Лыскова

Н. И. КАРЕЕВ О ПРОБЛЕМАХ ЖЕНСКОГО ОБРАЗОВАНИЯ В РОССИИ В АСПЕКТЕ ПЕРСОНАЛЬНОГО МЕНЕДЖМЕНТА

Формирование рациональной системы общего и профессионального образования признается одним из приоритетных направлений современного социально-экономического и политического развития России. Выбор наиболее эффективных моделей государственной политики в области образования, решение современных задач совершенствования структуры и содержания образования, обеспечивающего высокую степень мотивации персонального развития и стремления к самореализации личности в профессиональной сфере, требуют глубокого анализа исторического опыта России в плане актуализации истории отечественного образования, изучения наследия выдающихся представителей российской научной мысли.

© Лыскова И. Е., 2014