CC BY
54
ФИЛОЛОГИЧЕСКИЕ НАУКИ И ЖУРНАЛИСТИКА
УДК 821.161.1-14:355.292.3 ДОМИНАНТЫ СИНХРООБРАЗА ВОЙНЫ В ЛИРИКЕ ПОЭТОВ-ФРОНТОВИКОВ
Картин Владислав Евгеньевич,
магистрант
Грибков Александр Григорьевич,
кандидат филологических наук, доцент кафедры русского языка и литературы Хакасский государственный университет им. Н. Ф. Катанова (г. Абакан)
В статье актуализированы наиболее существенные стороны лирики военных лет Д. Самойлова и Б. Слуцкого. Показано, как в живом поэтическом слове военных лет выразилось чувство нерасторжимого единства личной и национально-исторической судьбы. По своему духу образы-переживания в стихотворениях поэтов-фронтовиков обретают поистине эпические масштабы. Уже в годы войны эти авторы без использования идеологических штампов, простым, понятным каждому читателю поэтическим языком выражали и силу человеческого духа, и силу национального самосознания, которые станут залогом нашей победы.
Ключевые слова: лирика, поэты-фронтовики, образ войны, лирический герой, национально-историческая судьба.
ON THE WAR SYNCHRO-IMAGE DOMINANTS IN THE LYRICS OF FRONT-LINE POETS
Kartin Vladislav Evgenievich,
graduate student
Gribkov Alexander Grigoryevich,
Ph. D. of Philology, Associate Professor, the Department of the Russian Language and Literature Katanov Khakass State University (Abakan)
The article actualizes the most significant aspects of the war lyrics of D. Samoilov and B. Slutsky. The authorshows how the feeling of indissoluble unity ofpersonal and national-historical destiny was expressed in the living poetic word of the war period. Due to their spirit, the images-experiences in the poems of front-line soldiers acquire truly epic proportions. Even during the war, these poets expressed both the strength of the human spirit and the strength of national consciousness, which would become the key to our victory, in a simple, poetic language understandable to every reader, without using ideological clichés.
Key words: lyrics, poets-veterans, the image of war, lyrical hero, national-historical destiny.
Тема войны занимает особое место в русской литературе, что предопределено особенностью исторической судьбы нашей страны. Великая русская литература в определённом смысле началась именно с реакции на войну, что запечатлелось в «Слове о полку Игореве», «Оде на взятие Хотина» М. В. Ломоносова, в творчестве А. С. Пушкина и М. Ю. Лермонтова, Л. Н. Толстого и многих других выдающихся писателей и поэтов нашей страны. Но даже на этом фоне литература о Великой Отечественной войне занимает особое положение,
поскольку по своему масштабу и значимости эта война превосходит все события XX века не только в нашей стране, но и в мировой истории. Гордость за победу над фашизмом является неотъемлемой частью нашего национального самосознания - той частью, которая сегодня активно подвергается эрозии под воздействием внешних факторов. В данном контексте не требует дополнительного обоснования мысль об особой культурно -исторической и духовно-нравственной значимости творческого наследия поэтов-
фронтовиков, в котором лирически переплавился беспрецедентно страшный опыт войны. Тем более удивительно, что судьбы и стихи авторов фронтового поколения оказались сегодня на далёкой периферии литературоведческого дискурса.
Под фронтовой генерацией поэтов мы понимаем тех, кому в 1941 году исполнилось не менее восемнадцати и не более двадцати трёх лет. В юности они стали свидетелями массовых репрессий, а вступление в настоящую взрослую жизнь совпало с началом войны. Каждый из них уже в предвоенные годы почувствовал в себе дар творчества, но ни один даже не попытался уклониться от общей национальной судьбы. Их жизнь и творчество должны служить примером беззаветной преданности не только литературе и идеалам гуманизма, но и Родине в самом высоком смысле этого слова. Чувство исполненного долга объединяло этих людей. Известный поэт С. Наровчатов так говорил о своём поколении: «Когда меня спрашивают, неужели не нашлось среди сверстников ни одного труса, прохвоста. Что на это ответить: верно, так сложилась судьба, что среди моих товарищей плохих людей действительно не нашлось. Недостатки их никак не перекрывали добрых сторон» [1, с. 12].
Среди большого количества имён поэтов в рамках данной статьи мы остановимся лишь на трёх: С. Наровчатове, Д. Самойлове, Б. Слуцком. Перед войной все они были членами одного литературного кружка, настоящего поэтического содружества, собранного И. Сельвинским при Московском институте истории, философии и литературы им. Н. Г. Чернышевского, все в первые месяцы войны ушли на фронт, дожили до победы и оставили большое литературное наследие.
Л. Лазарев, говоря о мироощущении поэтов военного поколения, обращает внимание на то, что они себя чувствовали не мобилизованными, а добровольцами, которыми руководило
«чувство величайшей исторической ответственности перед своей страной и своим народом» [2, с. 5].
У С. Наровчатова есть стихотворение «Отъезд», написанное в 1941 году, где он любуется собой и своими друзьями, уходившими на войну:
Проходим перроном, молодые
до неприличия, Утреннюю сводку оживлённо комментируя. Оружие личное. Знаки различия. Ремни непривычные! Командиры!
Поезд на Брянск. Голубой, как вчерашние Тосты и речи, прощальные здравицы. И дождь над вокзалом, и крыши влажные, И асфальт на перроне -Всё нам нравится! < >
До войны из трёх поэтов, чьё творчество мы рассматриваем, активно писал стихи только С. Наровчатов. Военный опыт у него начался ещё с финской войны в 1939 году. Его стихам присущи многие типичные черты военной лирики тех лет. К таковым следует отнести натуралистичное и в то же время обобщённое изображение ужасов войны, как в стихотворении «В те годы» (1941):
Я проходил, скрипя зубами, мимо Сожжённых сел, казнённых городов, Сквозь чёрный плен земли своей родимой, Завещанной от дедов и отцов. Запоминал: над деревнями пламя, И ветер, разносивший жаркий прах, И девушек, библейскими гвоздями Распятых на райкомовских дверях. Запоминал: как грабили, как били, Глумились как, громили второпях, Как наши семьи в рабство уводили И наши книги жгли на площадях. И был разор. И все бесчинства метил Паучий извивающийся знак. И виселицы высились. И дети Повешенных старели на глазах < > < > Слова старинные я повторял, скорбя:
- Россия, мати! Свете мой безмерный, Которой местью мстить мне за тебя? В письме к О. Берггольц, откуда стал известен оригинальный текст этого стихотворения (он издавался в более «мягком» варианте), поэт отмечал, что в нём нет ни единой строчки, не увиденной воочию или не пережитой. «В селе Хатынь, где немцы перебили всё население в количестве 312 человек от стариков до грудных младенцев, где распяли учительницу, я узнал настоящее горе и настоящую ненависть» [3, с. 715]. В этом страшном, шокирующем мире войны, в этом дьявольском водовороте истории не было ни возможности, ни желания что-либо придумывать и «сочинять». Но самое поразительное здесь - это щемящее душу звучание евангельских мотивов. В творчестве С. Наровчатова, даже помимо воли самого автора, возникает религиозное чувство и появляется соответствующая ему поэтическая лексика. Это тоже характерная примета времени. Война нанесла сокрушительный удар по атеизму в литературе, в значительной мере вернула её к духовным истокам.
Другим поэтом, Б. Слуцким, по нашим сведениям, в период войны было написано не очень много произведений, среди них стихотворение «Кёльнская яма».
Повод к написанию «Кёльнской ямы» также был шокирующим. В своих воспоминаниях Б. Слуцкий пишет о том, как однажды в Югославии к нему подошёл партизан, боец русской партизанской роты, и начал рассказывать о большом лагере для военнопленных под Кёльном «Кёльнская яма», в котором он сидел, пока не добрался до Югославии. В этом лагере погибло несколько тысяч русских солдат и офицеров. Партизан начал свой рассказ словами: «Нас было семьдесят тысяч пленных». Потом помолчал и добавил: «В большом овраге с крутыми краями». Б. Слуцкому показалось, что это начало стихотворения:
Нас было семьдесят тысяч пленных В большом овраге с крутыми краями.
Лежим безмолвно и дерзновенно, Мрём с голодухи в Кёльнской яме < >. И. Эренбург писал о том, что кажущаяся «неуклюжесть» строк этого стихотворения потребовала большого мастерства, позволила выразительно передать то страшное, что было бы оскорбительным, кощунственным воплощать в слове другими средствами [4, с. 40].
По словам Б. Слуцкого, «наш гнев и наша жестокость не нуждаются в оправдании, не время говорить о праве и правде. Немцы первые ушли по ту сторону добра и зла. Да воздастся им за это сторицей» [5, с. 15].
Стихотворение «Атака» (1944) Д. Самойлова - одно из немногих его военных стихотворений, где изображена непосредственно батальная сцена:
< > «Ура!» - кричат на правом фланге. И падают и не встают.
Горят на сопке наши танки, И обожжённые танкисты Ползут вперёд, встают, поют, «Интернационал» поют. И падают...
< > Уж в центре бросились в штыки Бойцы потрёпанной бригады. Траншеи чёрные близки.
Уже кричат: «Сдавайтесь, гады!» Уже иссяк запас гранат, Уже врага штыком громят Из роты выжившие трое. Смолкает орудийный ад. И в песню просятся герои. Вот оно - полное слияние личной и национально-исторической судьбы, пропущенное сквозь призму эмоциональной рефлексии, поданное не в виде лозунга или речовки, а как искреннее переживание, живое кровное чувство родства. Хотя в этих стихах запечатлён непосредственный отклик на событие, в них много внешних деталей, поданных общим планом, и мало психологизма. Но тонкости психологии лирического героя здесь и не нуж-
ны, здесь другая «точка отсчёта», возможно, доступная сегодня не каждому.
У Д. Самойлова была установка на то, чтобы впечатления жизни «отстоялись» в душе перед тем, как воплотиться в поэзии. Однако во время войны им всё же написан ряд стихотворений, в которых также неизменно присутствует натуралистическое начало, порождающее ощущение ужаса войны. В одном из них, названном «1942-й», а написанном в 1944 году, повествование ведётся от имени солдата, который съев свой двухдневный запас еды, отправился в путь с остатком полка «без компаса, по облакам», изнемогая от голода: < > А голод пух в мозгу. Кричал в кишках. Тащили пушки на руках. Был март. И снег чернел, тончал, Сырел, как сыпь. И трупом пах. Промёрзший, чёрствый труп хирел В снегу, оттаяв. И в бреду Я у него нашёл еду: Пяток заволглых сухарей. И, приотстав, как пёс в углу, Закрывшись рукавом, сопя, Оглядываясь, торопясь, Я ел. < >
И снова шли сквозь мглу Остатки нашего полка.
Это рефлексия страшных военных будней, когда становится очевидным, что на войне, даже вне боя, действуют иные, чем в мирной жизни, законы. Здесь важно физическое выживание, поддержание витальной энергии, чтобы были силы идти дальше, чтоб не умереть от голода и холода. Смерть не вызывает эмоций, жалости, сострадания. Покойник может расцениваться с точки зрения полезности: с него можно снять обувь, одежду, найти в карманах еду. Вспоминается известное стихотворение Иона Дегена, передающее такое же будничное отношение к смерти на войне:
Мой товарищ, в смертельной агонии, Не зови понапрасну друзей.
Дай-ка лучше согрею ладони я Над дымящейся кровью твоей. Ты не плачь, не стони, ты не маленький, Ты не ранен, ты просто убит. Дай на память сниму с тебя валенки. Мне ещё воевать предстоит. Эти стихотворение приобрело народный характер, но не во время войны, а намного позже и имело много неавторских, импровизированных вариантов. В. Гроссман процитировал его в романе «Жизнь и судьба». Е. Евтушенко назвал эти восемь строк И. Дегена гениальными, ошеломляющими по жестокой силе правды и включил их в свою антологию поэзии XX века.
В своём военном дневнике 5 сентября 1942 года Д. Самойлов писал: «Большинство из нас погибнет. Я спасён, ибо душа чиста». А вот запись от 6 апреля 1943 года: «Грязная улица провинциального городка. В бараке, где я лежу, холодно. Разговоры солдат о еде, о воровстве старшин, о доме. Нищая, израненная, солдатская Россия. И вот, глядя на редкие хлопья апрельского снега, обдумываю я свою короткую жизнь. Что я знал? Что я сделал? Был ли счастлив?» [6, с. 78].
В стихотворении «Дом у дороги» (19441945) передаётся смертельная усталость от войны на фоне разорения и запустения того, что призвано символизировать уют, покой, благополучие. Когда-то этот дом был живым, а «нынче потухли глаза его, закрыты фанерными бельмами». Рота солдат приходит в обезлюдевший дом на недолгий постой:
< > Мы вышли в тот вечер из боя, С губами, от жажды опухшими. Три дня рисковали собою, Не спали три дня и не кушали. Почти равнодушные к памяти, Не смыв с себя крови и пороха, С порога мы падали замертво И спали без стона и шороха. Так спят на оттаявшей пахоте, Уткнувшись пробитыми лбами.
Так спят утонувшие в заводи Слепцы с травяными чубами. Здесь нет тонких душевных переживаний, психологических нюансов: на войне на это просто не хватает сил. Поэт передаёт измотанное войной душевное и физическое состояние солдат, «привыкших к смерти и мести», сравнивая их спящих с павшими на поле боя. Экспрессивность этих страшных сравнений и сегодня никого не может оставить равнодушным.
В стихотворения военной поры Д. Самойлова, как и других поэтов-фронтовиков, как будто непреднамеренно проникает откровенно религиозный мотив. В «Слове о Богородице и русских солдатах» (1942-1943) Матерь Божья сжалилась над русскими воинами и повела к себе в рай отдохнуть. В разговоре солдат говорит ей: «Нам ружьишки - братишки, Сабли востры - родные сестры. И не надо, Богородица, не надо мне раю, когда за родину на Руси помираю». Очевидна и намеренная перекличка со стихами С. Есенина, что только усиливает внутреннее ощущение национального в широком смысле родства.
На войне смерть не менее страшна, чем в другое время, но она становится обыденностью. Меняется к ней отношение, поэты пишут о преодолении страха смерти, которое возможно только при осознании общности национальной судьбы. Именно это объединяющее многих чувство передаётся в стихотворении С. Наровчатова «В кольце» (1941). О том ли вести мне речь, В том ли моя забота, Что страшно в ознобе слечь Живым мертвецом в болото? В том ли она, наконец, Что у встречных полян и просек Встречает дремучий свинец Мою двадцать первую осень? Нет, не о том моя речь, Как мне себя сберечь. < > От чёрного дня до светлого дня Пусть крестит меня испытаньем огня.
Идя через вёрсты глухие,
Тобой буду горд,
Тобой буду твёрд,
Матерь моя Россия!
Радость победы в Великой Отечественной войне в творчестве поэтов-«ифлийцев», как правило, передана также буднично, спокойно, без фанфар и салюта. Только у С. Наровчатова праздник победы - день счастливой вести, радости и ликования, единения всех людей на земле:
< > Целуются люди всех наций и стран,
Освобождённые нами из плена.
Б. Слуцкий радость победы, как правило, включает в контекст будничной жизни, образно конкретизирует, «приземляет», «очеловечивает» её. В стихотворении «9 мая» она передаётся через хорошее настроение подвыпившего замполита капитана Моторова Гурьяна, который сидит в московском ресторане с расстёгнутым воротом, «добрый, маленький и живой», и ему хорошо на душе, «ловко, ладно, удобно, здорово: ест салат, заказал томат». Средством выразительности в поэтическом тексте становится бытовая детализация, и это действительно «работает» на фоне грандиозности исторического события.
В стихотворении «Как залпы обжигают небо.» Б. Слуцкий радость победы разделяет на пиру с боевыми друзьями. Главное для поэта -не сфальшивить, не запятнать величие момента самовозвеличиванием или напыщенной фразой. На первый план выходит мотив опьянения победой, а слово «попойка», наверное, никогда ещё не звучало со столь возвышенной коннотацией:
< > Ревёт на пианино полька.
Идёт четвёртый день попойка.
А почему четвёртый день?
За каждый трезвый день военный
Мы сутки держим кубок пенный.
Вот почему нам пить не лень.
В другом стихотворном произведении -«Газетные киоски», окончание войны включается в контекст ежедневных газетных новостей
с их канцеляризмами, идеологическими штампами, на самом деле диссонируя с ними.
Как и у всех фронтовиков, у Б. Слуцкого радость от победы неизменно сопровождается болью о гибели товарищей и миллионов других людей:
Победу я отпраздновал вчера. И вот сегодня, в шесть часов утра После победы и всего почёта -Пылает солнце, не жалея сил. Над сорока мильонами могил Восходит солнце, не знающее счёта. Л. Аннинский писал о пророчестве Б. Слуцкого в этих строчках: «До этих сорока миллионов официальная статистика дозревала ещё эпохи. А он даже число назвал» [7]. Хотя следует признать, что это была всё же поэтическая интерпретация, символическое число.
В стихотворениях о победе Д. Самойлова лейтмотивом является мотив памяти о тех, кому не суждено было дожить до конца войны, испытать эту «горькую» радость. В стихотворении «В шесть часов вечера после войны» самые пронзительные строки именно о них, о том, что война забрала лучших. Праздничный хмельной стол, частый атрибут стихотворений о победе, осложняется мотивом поминальной трапезы, горькой поминальной чаши:
< > Здесь в тиши накрыт наш скромный
стол.
Шесть часов... Мы празднуем победу. Но никто на праздник не пришёл. Те, кого позвал бы я к обеду». Где они, поэты и друзья! Кто убит, а кто пропал без вести. А который, может быть, как я, Пьёт коньяк в проклятом Бухаресте. По случаю вспомним, как пронзительно прозвучит этот поминальный мотив в гениаль-
ном стихотворении о солдате-победителе М. Исаковского «Враги сожгли родную хату.». Общность воплощённых в слове переживаний очевидна: людские горести и радости эпически сливались воедино.
В заключение подчеркнём, что военная лирика поэтов-фронтовиков является не просто свидетельством современников об исторических событиях, она в живых образах-переживаниях передаёт дух того героического времени, и величие, и боль воспоминаний о нём, и ещё многое, чего в иных условиях повторить нельзя.
Лирика - самый субъективный род литературы, однако в стихотворениях военных лет ни у кого из названных поэтов мы не встречаемся с обособлением своей личной судьбы, с её противопоставлением судьбе народной, с обидой на свою горькую участь. В них нашло лирическое выражение совершенно особенного состояния национального самосознания: ощущение небывалого духовного единства, чувство общности существования, ментальное осознание исторической миссии и судьбы. Это был период поразительной победы над эгоизмом (исключения в расчёт пока не принимались). Это никак нельзя объяснить политическим, идеологическим давлением на литературу, ибо искренность стихов Д. Самойлова или Б. Слуцкого ни у кого не вызывает сомнений. Также вряд ли они думали о том, как это созвучно Л. Н. Толстому, тому, например, как он описал Бородинское сражение. Для большинства людей военного поколения неразрывность личной и национально-исторической судьбы стала очевидной реальностью. В этом и заключается главный нравственный урок эпохи и литературы о ней.
Библиографический список
1. Наровчатов С. С. Мы входим в жизнь. Книга молодости. М.: Советский писатель, 1980. 113 с.
2. Лазарев Л. И. Юноши 1941-го года // Строки, добытые в боях / сост. и вступит. ст. Л. Лазарева. М.: Детская литература, 1973. С. 4-10.
3. Прозорова Н. А. Письма С. С. Наровчатова к О. Ф. Берггольц (1940-1944); Письмо О. Ф. Берггольц к С. С. Наровчатову (1945) // Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского дома. 2017. Т. 2016. С. 715-740.
4. Эренбург И. Г. О стихах Бориса Слуцкого // Борис Слуцкий: воспоминания современников. СПб: Изд-во журнала «Нева», 2006. С. 33-42.
5. Слуцкий Б. А. Записки о войне. Стихотворения и поэмы. М.: Логос, 2000. 180 с.
6. Самойлов Д. С. Поденные записи: В 2-х томах. Т. 2. М.: Время, 2002. 292 с.
7. Аннинский Л. Мальчики державы. URL: http://anninsky.ru/index.php/knigi/krasnyj-vek-epokha-i-ee-poety/malchiki-derzhavy (дата обращения: 25.11.2020.
© Картин В. Е., Грибков А. Г., 2020
УДК 81.512.Г373
ДРЕВНЕТЮРКСКОЕ KÔNÛL И БАШКИРСКОЕ КУЦЕЛ 'СЕРДЦЕ': ЭТИМОЛОГИЧЕСКИЕ СВЯЗИ ОДНОГО СОМАТИЧЕСКОГО ТЕРМИНА
Нафиков Шамил Валеевич,
кандидат филологических наук, старший научный сотрудник отдела языкознания Ордена «Знак Почёта» Институт истории, языка и литературы Уфимского федерального исследовательского центра
Российской академии наук (г. Уфа)
Статья посвящена показу разнообразных этимологических связей тюркских наименований сердца как части анатомической лексики тюркских и алтайских языков в контексте ностратической макросемьи. Утверждается, что более тщательное рассмотрение и поиск вероятных изоглосс даёт картину весьма широкого распространения однокоренных слов с основой *QVN / KVN также в пределах (гипотетических) сверхсемей сино-кавказских, аустрических и америндских языков.
Ключевые слова: тюркский язык, алтайские языки, анатомический термин, соматизм, обозначения сердца, другие внутренние органы, сверхдальние языковые связи.
ANCIENT TURKIC KÔNÛL, BASHKIR КУЦЕЛ 'HEART': ETYMOLOGICAL CONNECTIONS OF ONE SOMAT^ TERM
Nafikov Shamil Valeevich,
Ph. D. of Philology, senior research fellow Department of Linguistics, Institute of History, Language and Literature, Ufa Federal Research Center, RAS (Ufa)
The article is devoted to various etymological connections of the Turkic nominations of heart as part of the anatomical vocabulary of the Turkic and Altaic languages in the context of the Nostratic macrofamily. A closer examination and search for probable isoglosses gives a picture of a very wide spread of single-root words with the stem *QVN / KVN, also within the (hypoetic) superfamilies of the Sino-Caucasian, Austrian and Amerindian languages.
Key words: Turkic languages, Altai languages, anatomical term, somatism, nominations of heart, other internal organs, ultra-distant linguistic connections.
К истории исследования. Работ, посвященных заявленной в заголовке теме, не существует, если не брать во внимание статью Jozef Blaskovic "Goqul, ku^ul", напечатанную в журнале "Asian and African studies" [1]. Древ-нетюркское обозначение сердца получило этимологическую трактовку в словарях и в ряде научных работ (см., например: [2-6]).
В древнетюркском языке лексема goqul/kuqul относилась к категории многозначных слов. Так, «Древнетюркский словарь»
на первое место в семантической структуре данного слова ставит значение 'сердце', затем фиксирует другие значения - 'желание', 'чувство' и последним называет значение 'мысль' [3]. В со-временнных тюркских языках соматизм 'сердце' преимущественно обозначается словами, этимологически восходящими к др.-тюрк. ]йтк, например: башк. йврзк, тат. йврзк, як. сурэх.
Древнетюркское gдцйl ЛкйцШ имело хождение в составе многочисленных устойчивых выражений, что можно показать на примере
