Научная статья на тему 'АНКЛАВЫ БОГАТСТВА В ЭКОНОМИКЕ РОССИИ: СУБЪЕКТЫ И ИНСТИТУТЫ'

АНКЛАВЫ БОГАТСТВА В ЭКОНОМИКЕ РОССИИ: СУБЪЕКТЫ И ИНСТИТУТЫ Текст научной статьи по специальности «Экономика и бизнес»

CC BY
383
23
i Надоели баннеры? Вы всегда можете отключить рекламу.
Ключевые слова
анклавы богатства / реальные права собственности / политические связи / крупные предприниматели / enclaves of wealth / real property rights / political connections / top entrepreneurs

Аннотация научной статьи по экономике и бизнесу, автор научной работы — Сергей Николаевич Левин, Кирилл Сергеевич Саблин

В статье рассматриваются субъекты, деятельность которых привела к появлению феномена анклавов богатства в экономике России, и выявлены институты, поддерживающие их длительное существование. Показано, что подобный феномен характерен для стран с развивающимися рынками и выступает непреднамеренным результатом следования рекомендациям Вашингтонского консенсуса, который предусматривал проведение двойной либерализации. В качестве образца выступала успешная модернизация экономики, проведенная азиатскими «тиграми». Однако в их случае государство играло определяющую роль в выборе стратегических приоритетов развития. В случае Вашингтонского консенсуса приоритет был отдан частному сектору и дерегулированию экономики, означающему значительное снижение роли государства. Россия последовала предложенным «рецептам» консенсуса. Мы выявили, что в результате столкновения импорта институтов в виде принятия рекомендаций Вашингтонского консенсуса со встречными институциональными проектами, построенными на рекомбинировании исторически сложившихся неформальных институтов, сформировался специфический российский вариант анклавов богатства, существенно отличающийся от «классической» модели анклавной двойственной экономики, выделенной Дж. Стиглицем. Спецификой российских анклавов богатства является их встроенность в вертикаль власти, которая рассматривается как пирамида смешанных остаточных прав собственности на конкурентоспособные активы преимущественно в ресурсном секторе. Эта «смешанность» реализуется не на формальном уровне, а на уровне реальных прав собственности. Охарактеризованы крупные предприниматели с политическими связями и показано, что их частные интересы определяют выбор в пользу сохранения «закрытости» от национальной экономики и встроенности в глобальные цепочки создания стоимости. При этом субъекты принятия политико-административных решений, в том числе высшего уровня, как совладельцы реальных остаточных прав собственности, демонстрируют лояльность таким стратегиям крупных предпринимателей, исходя из своей заинтересованности в максимизации коммерческих результатов предприятий ресурсного сектора, которые выступают донорами как федерального бюджета, так и проектов развития.

i Надоели баннеры? Вы всегда можете отключить рекламу.

Похожие темы научных работ по экономике и бизнесу , автор научной работы — Сергей Николаевич Левин, Кирилл Сергеевич Саблин

iНе можете найти то, что вам нужно? Попробуйте сервис подбора литературы.
i Надоели баннеры? Вы всегда можете отключить рекламу.

WEALTH ENCLAVES IN THE RUSSIAN ECONOMY: ACTORS AND INSTITUTIONS

The article reveals the actors whose activities led to the emergence of the phenomenon of wealth enclaves in the Russian economy, and it identifies the institutions that support their long and sustainable existence. It is shown that this phenomenon is typical for countries with emerging markets and it is an unintended result of following the recommendations of the Washington Consensus, which provided for double liberalization. The model of successful modernization of the economy carried out by the Asian “tigers” was a sample. In their case the state played a decisive role in choosing strategic development priorities. In the case of the Washington Consensus priority was given to the private sector and deregulation of the economy meaning a significant reduction in the role of the state. Russia followed the “recipes” proposed by consensus. We found that the collision of the import of institutions in the form of the adoption of the recommendations of the Washington Consensus with counter institutional projects built on the recombination of historically established informal institutions led to the specific Russian version of wealth enclaves. A specific feature of Russian wealth enclaves is their embeddedness in the vertical of power, which is viewed as a pyramid of mixed residual property rights to competitive assets mainly in the resource sector. This “mixedness” is realized not at the formal level, but at the level of real property rights. Top entrepreneurs with political connections are characterized and it is shown that their private interests determine the choice in favor of maintaining “closedness” from the national economy and integration into global value chains. At the same time, actors of political and administrative decisionmaking, including those at the highest level, demonstrate loyalty to such strategies of large entrepreneurs as co-owners of real residual property rights. They are interested in maximizing the commercial results of enterprises in the resource sector, which act as donors to both the federal budget and development projects

Текст научной работы на тему «АНКЛАВЫ БОГАТСТВА В ЭКОНОМИКЕ РОССИИ: СУБЪЕКТЫ И ИНСТИТУТЫ»

www.hjournal.ru

Journal of Institutional Studies, 2023, 15(4): 135-147 DOI: 10.17835/2076-6297.2023.15.4.135-147

АНКЛАВЫ БОГАТСТВА В ЭКОНОМИКЕ РОССИИ: СУБЪЕКТЫ И ИНСТИТУТЫ

СЕРГЕЙ НИКОЛАЕВИЧ ЛЕВИН,

Кемеровский государственный университет, Финансовый университет при Правительстве РФ,

Москва, Россия, e-mail: [email protected];

КИРИЛЛ СЕРГЕЕВИЧ САБЛИН,

Кемеровский государственный университет, Российский государственный институт сценических искусств,

Санкт-Петербург, Россия, e-mail: [email protected]

Цитирование: Левин С.Н., Саблин К.С. (2023). Анклавы богатства в экономике России: субъекты и институты // Journal of Institutional Studies 15(4): 135-147. DOI: 10.17835/2076-6297.2023.15.4.135-147

В статье рассматриваются субъекты, деятельность которых привела к появлению феномена анклавов богатства в экономике России, и выявлены институты, поддерживающие их длительное существование. Показано, что подобный феномен характерен для стран с развивающимися рынками и выступает непреднамеренным результатом следования рекомендациям Вашингтонского консенсуса, который предусматривал проведение двойной либерализации. В качестве образца выступала успешная модернизация экономики, проведенная азиатскими «тиграми». Однако в их случае государство играло определяющую роль в выборе стратегических приоритетов развития. В случае Вашингтонского консенсуса приоритет был отдан частному сектору и дерегулированию экономики, означающему значительное снижение роли государства. Россия последовала предложенным «рецептам» консенсуса. Мы выявили, что в результате столкновения импорта институтов в виде принятия рекомендаций Вашингтонского консенсуса со встречными институциональными проектами, построенными на рекомбинировании исторически сложившихся неформальных институтов, сформировался специфический российский вариант анклавов богатства, существенно отличающийся от «классической» модели анклавной двойственной экономики, выделенной Дж. Стиглицем. Спецификой российских анклавов богатства является их встроенность в вертикаль власти, которая рассматривается как пирамида смешанных остаточных прав собственности на конкурентоспособные активы преимущественно в ресурсном секторе. Эта «смешанность» реализуется не на формальном уровне, а на уровне реальных прав собственности. Охарактеризованы крупные предприниматели с политическими связями и показано, что их частные интересы определяют выбор в пользу сохранения «закрытости» от национальной экономики и встроенности в глобальные цепочки создания стоимости. При этом субъекты принятия политико-административных решений, в том числе высшего уровня, как совладельцы реальных остаточных прав собственности, демонстрируют лояльность таким стратегиям крупных предпринимателей, исходя из своей заинтересованности в максимизации коммерческих результатов предприятий ресурсного сектора, которые выступают донорами как федерального бюджета, так и проектов развития.

© Левин С.Н., Саблин К.С., 2023

Ключевые слова: анклавы богатства; реальные права собственности; политические связи; крупные предприниматели

Благодарность: Статья выполнена при поддержке гранта РНФ№ 22-28-00717«Политические связи крупных предпринимателей и формирование анклавов богатства в ресурсном секторе экономики России».

WEALTH ENCLAVES IN THE RUSSIAN ECONOMY: ACTORS AND INSTITUTIONS

SERGEY N. LEVIN,

Kemerovo State University, Financial University under the Government of the Russian Federation,

Moscow, Russia, e-mail: [email protected];

KIRILL S. SABLIN,

Kemerovo State University, Russian State Institute of Performing Arts, Saint-Petersburg, Russia, e-mail: [email protected]

Citation: Levin S.N., Sablin K.S. (2023). Wealth enclaves in the Russian economy: Actors and institutions. Journal of Institutional Studies 15(4): 135-147 (in Russian). DOI: 10.17835/2076-6297.2023.15.4.135-147

The article reveals the actors whose activities led to the emergence of the phenomenon of wealth enclaves in the Russian economy, and it identifies the institutions that support their long and sustainable existence. It is shown that this phenomenon is typical for countries with emerging markets and it is an unintended result of following the recommendations of the Washington Consensus, which provided for double liberalization. The model of successful modernization of the economy carried out by the Asian "tigers" was a sample. In their case the state played a decisive role in choosing strategic development priorities. In the case of the Washington Consensus priority was given to the private sector and deregulation of the economy meaning a significant reduction in the role of the state. Russia followed the "recipes" proposed by consensus. We found that the collision of the import of institutions in the form of the adoption of the recommendations of the Washington Consensus with counter institutional projects built on the recombination of historically established informal institutions led to the specific Russian version of wealth enclaves. A specific feature of Russian wealth enclaves is their embeddedness in the vertical of power, which is viewed as a pyramid of mixed residual property rights to competitive assets mainly in the resource sector. This "mixedness" is realized not at the formal level, but at the level of real property rights. Top entrepreneurs with political connections are characterized and it is shown that their private interests determine the choice in favor of maintaining "closedness" from the national economy and integration into global value chains. At the same time, actors of political and administrative decisionmaking, including those at the highest level, demonstrate loyalty to such strategies of large entrepreneurs as co-owners of real residual property rights. They are interested in maximizing the commercial results of enterprises in the resource sector, which act as donors to both the federal budget and development projects.

Keywords: enclaves of wealth; real property rights; political connections; top entrepreneurs

Acknowledgements: The article is supported by Russian Science Foundation grant № 22-28-00717 «Political connections of top entrepreneurs and enclaves of wealth building in the resource sector of the Russian economy».

JEL: P45; P51

Введение

При анализе социально-экономического развития России ярко проявляется разрыв между состоянием отдельных конкурентоспособных, в том числе в глобальном масштабе, отраслей, и национальной экономики в целом. В этой связи можно говорить об анклавной двойственной экономике и наличии устойчивых анклавов богатства, которые пока не превращаются в полюса роста и не выступают центрами формирования конкурентоспособной связанной (целостной) национальной экономической системы рыночного типа. Актуальными с теоретической и практической точки зрения являются вопросы о природе, причинах возникновения и устойчивости анклавов богатства. В рамках данной статьи тестируется гипотеза о том, что эти вопросы следует рассматривать в контексте целевых установок совладельцев реальных прав собственности на активы в анклавах богатства. При этом в статье показано, что пучок остаточных прав собственности на активы (Alchian and Demsetz, 1972)1 в отечественных анклавах богатства распределяется между крупными предпринимателями с политическими связями и субъектами принятия политико-административных решений в лице политизированных администраторов. Для предпринимателей отказ от формирования длинных цепочек создания стоимости в национальной экономике при встраивании в глобальные цепочки создания стоимости (ГЦСС) оказывается условием максимизации коммерческих показателей (рентабельности) предприятий и роста капитализации активов. Позиция субъектов принятия политико-административных решений оказывается двойственной. С одной стороны, они заинтересованы в привлечении ресурсов и доходов из анклавов богатства в реализацию проектов развития как инструментов легитимации существующей политико-экономической системы. С другой стороны, как получатели части остаточного дохода в форме не только фискальных, но и квазифискальных платежей, а также как субъекты, имеющие частные коммерческие интересы, они разделяют заинтересованность крупных предпринимателей в максимизации коммерческих показателей и росте капитализации активов.

Цель исследования — выявить целевые установки экономических и политических субъектов, в результате взаимодействия которых сформировались и устойчиво функционируют анклавы богатства в экономике России.

Институциональный проект Вашингтонского консенсуса и феномен анклавной двойственной экономики

Вашингтонский консенсус представляет набор средств экономической политики, который получил поддержку, прежде всего, среди субъектов принятия политических решений в странах Латинской Америки в ответ на макроэкономические потрясения и долговой кризис начала и середины 1980-х годов2. Эта политика также получила поддержку экспертов международных организаций — Международного валютного фонда и Всемирного банка, а также Министерства финансов США Необходимо отметить, что положения Вашингтонского консенсуса в большей степени имели дескриптивный характер, чем обязывающий, однако данный термин обрел собственную жизнь, начиная с 1990-х годов, когда он стал синонимом приватизации и ослабления государственного контроля над национальной экономикой в бывших социалистических странах. Основные мероприятия экономической политики Вашингтонского консенсуса включали поддержание финансовой дисциплины, изменение приоритетов государственных расходов, реформирование налоговой политики, предоставление рынку возможности определять процентные ставки, поддержание конкурентоспособного обменного курса, либерализацию торговли, разрешение притока иностранных инвестиций, приватизацию государственных предприятий, дерегулирование барьеров для входа и выхода в отрасли и обеспечение прав собственности. При этом данная политика противоречила общепринятому мнению в развивающихся странах Латинской Америки, Африки и Южной Азии, многие из которых в 1950—

1 А. Алчиян и Г. Демсец определяют права собственности через понятие остаточных прав, означающих принятие решений относительно всех возможных направлений и форм использования активов, за исключением тех, которые оговорены в заключенных контрактах. Остаточные права собственности разделяются на остаточный доход и конечный контроль.

2 Irwin, D.A., Ward, O. What is the "Washington Consensus?" / Peterson Institute for International Economics. (https://www.piie.com/blogs/ realtime-economic-issues-watch/what-washington-consensus - Access Date: 14.11.2023).

1960-х годах придерживались необходимости наличия экономических систем с доминирующей ролью государства.

Теоретический фундамент политических рекомендаций Вашингтонского консенсуса, по сути, составляла неоклассическая экономическая теория, которая поддерживала веру в «невидимую руку рынка», рациональность выбора экономических субъектов и минималистическое видение государственного регулирования экономики (Lopes, 2012: 70). Появление новой парадигмы ознаменовало отход от положений теории зависимости, которая долгое время доминировала в теоретическом осмыслении и в выработке экономической политики в странах Латинской Америки, Африки и Южной Азии. В частности, среди ее разновидностей можно отметить «автономное развитие» Дж. Ньерере, подход «основных потребностей», «полюса развития» Ф. Перру, «новый международный экономический порядок» Организации объединенных наций и другие вариации теории зависимости (Naim, 2000). Она утверждает, что отсталость, наблюдаемая в Латинской Америке и других развивающихся странах, является прямым результатом интервенции капитала, а не «недостатка» развития или инвестиций. Процессы, которые обеспечивали генерирование высоких доходов в Западной Европе и Соединенных Штатах, удерживали остальной мир в состоянии зависимости от извлечения богатства3.

Предписания Вашингтонского консенсуса о том, что установленные правительствами барьеры для импорта и экспорта, иностранных инвестиций и операций с иностранной валютой должны быть сняты, резко противоречило давнему убеждению, что развивающиеся страны должны защищать свою экономику от несправедливой и эксплуататорской международной системы. Например, большинство независимых африканских правительств содействовали индустриализации, стремясь развивать местное производство и сокращать импорт, способствовать занятости, повышать уровень жизни и вырваться из порочного круга торговых моделей, воплощенных в гипотезе Пребиша-Зингера (невыгодные условия торговли для стран-экспортеров сырьевых товаров). Рецепты Вашингтонского консенсуса, напротив, были представлены как универсальные, одинаково применимые в контексте развитых и развивающихся стран, даже если в конечном итоге они были реализованы дискриминационным образом (Lopes, 2012: 70). Необходимо отметить, что политика Вашингтонского консенсуса применялась на протяжении более двух десятилетий в таких разных регионах мира, как Африка, Латинская Америка и Азия, а также в странах, выходящих из «реального социализма» в Восточной Европе и Центральной Азии.

Как правило, существовало два основных этапа вмешательства. Первый этап был сосредоточен на макроэкономической стабилизации и программах структурной перестройки, а второй этап включал такие цели, как улучшение институтов, снижение коррупции и решение проблемы неэффективности инфраструктуры. Условия, выдвинутые именно развитыми странами, сыграли решающую роль в выработке решений по продвижению реформ макроэкономической стабилизации и программ структурной перестройки (Naim, 2000). Долговой кризис, который сначала затронул ряд стран Латинской Америки, а затем страны Африки и Азии в 1970-х и 1980-х годах, еще больше усилил их зависимость от внешних кредитов, не оставив им другого выбора, кроме как следовать рецептам, которые позволили им получить доступ к финансированию со стороны международных организаций и западных стран.

В рамках нашего исследования мы фокусируем свое внимание на тех составляющих экономической политики Вашингтонского консенсуса, которые привели к формированию анклавных двойственных экономик в странах Латинской Америки, Африки и Азии. Среди положений консенсуса выделялись следующие (Goldfajn et al., 2021: 114—116):

• обеспечение открытости национальных экономик для прямых иностранных инвестиций как способа получения необходимых капитальных вложений, навыков и ноу-хау;

• торговая политика, направленная на либерализацию импорта с целью предоставления экспортерам доступа к необходимым капитальным и промежуточным товарам для обеспечения конкурентоспособности на глобальных рынках;

3 Schmidt, S. Latin American Dependency Theory / Global South Studies: A Collective Publication with The Global South. (https:// globalsouthstudies.as.virginia.edu/articles/pdf/406 - Access Date: 10.11.2023).

• приватизация для сокращения государственного дефицита и повышения эффективности и конкуренции;

• дерегулирование в целях поощрения конкуренции путем устранения различных типов барьеров для входа на рынок или привилегий для конкретных фирм.

Вашингтонский консенсус можно рассматривать как институциональный проект, поскольку он менял правила игры, которые должны были помочь развивающимся странам преодолеть макроэкономическую нестабильность и справиться с кризисом4. Данный проект предусматривал двойную либерализацию. Так, внутренняя либерализация была связана, в том числе, с сокращением дефицита национального бюджета, когда субъектам принятия политических решений предписывалось соблюдать финансовую дисциплину посредством повышения налоговых поступлений или сокращения внутренних расходов для уменьшения потребности в государственных займах и восстановления экономической стабильности. Другим направлением внутренней либерализации выступили реформы, которые должны были расширить налоговую базу и устранить льготы, которые исключали политически связанных налогоплательщиков и организации из уплаты налогов. Вашингтонский консенсус также предусматривал либерализацию финансового сектора с целью установления процентных ставок, определяемых рынком. По мысли проектантов Вашингтонского консенсуса, государственный контроль над процентными ставками имеет тенденцию «наказывать» вкладчиков и препятствовать инвестициям, одновременно подавляя финансовое развитие. Нормирование кредитов имеет тенденцию порождать коррупцию и благоприятствовать политическим инсайдерам. С другой стороны, определяемые рынком процентные ставки способствуют сбережениям и гарантируют, что банки или финансовые рынки, а не государственные бюрократы, будут определять распределение кредитов.

Внешняя либерализация была связана с экспортно-ориентированным развитием, опирающимся на привлечение транснационального капитала, прежде всего, в форме прямых зарубежных инвестиций. В качестве примера выступали страны Юго-Восточной Азии, которые успешно осуществили проекты догоняющей модернизации с опорой на «государство помогающей руки», или, точнее, на его разновидность — государство развития (Johnson, 1987; Jun, 1992; Wu, 2007; Murakami, 2012). «Государство помогающей руки» представляет собой модель, в рамках которой государственные бюрократы активно участвуют в содействии частной экономической деятельности (Frye and Shleifer, 1997: 354; Brown et al., 2009). Они поддерживают одни фирмы и «закрывают» другие, проводят промышленную политику и часто имеют тесные экономические и семейные связи с предпринимателями. В этой модели правовая база играет ограниченную роль, поскольку большинство деловых споров решают бюрократы. Они коррумпированы, но коррупция относительно ограничена и организована. Крайняя версия этой модели, модель железной руки, как раз сформировалась в странах Юго-Восточной Азии, таких как Южная Корея и Сингапур. Ядром экспортно-ориентированного развития выступили трудоемкие производства, которые стали началом формирования длинных и разветвленных цепочек создания стоимости на территории данных стран. Накопление физического, финансового и человеческого капитала позволило обеспечить переход к капиталоемким, а потом и наукоемким производствам, конкурентоспособным в глобальной экономике.

В странах Латинской Америки, Африки, и в большинстве постсоциалистических стран, при отказе от использования инструментов государства развития, конкурентоспособными в глобальной экономике оказались преимущественно отрасли ресурсного сектора, включающего добывающую промышленность и первый передел обрабатывающей промышленности. Факторами конкурентоспособности выступили эксклюзивный доступ к природно-минеральным и энергетическим ресурсам и привлечение финансовых ресурсов и современных технологий с глобальных рынков, используемых в ресурсном секторе. В этом смысле, непреднамеренным результатом реализации рекомендаций Вашингтонского консенсуса, особенно — внешней либерализации, явилось появление феномена анклавной двойственной

4 Williamson, J. The Washington Consensus as Policy Prescription for Development / Institute for International Economics. (https://www.piie.com/ sites/default/files/publications/papers/williamson0204.pdf - Access Date: 11.11.2023).

экономики 2002). Вместо целостного развития в странах с развивающимися рынками

сформировались анклавы богатства, представленные преимущественно экспортно-ресурсными производствами, контролируемым иностранным капиталом и привилегированными местными предпринимательскими структурами, практически не связанными с остальной экономикой. Эти анклавы богатства не создавали стимулов для модернизации остальных секторов экономики, за исключением того, что они выступали источником финансовых ресурсов для бюджетных проектов и программ, которые были ориентированы на развитие остальной экономики. Причина заключается в том, что они не способны сформировать длинных и разветвленных цепочек создания стоимости в национальной экономике.

Важно отметить, что анклавы богатства могут успешно функционировать по сравнению с другими отраслями, которые их окружают. Их воздействие на остальную экономику может быть как положительным, так и отрицательным. В случае положительного влияния анклавов богатства формируется связанная (целостная) экономика вследствие действия мультипликационного эффекта. Основными характеристиками данной экономической системы являются создание и поддержание локальных высокотехнологичных производств в обрабатывающих отраслях и сфере услуг, в том числе — в рамках «сервисификации» процесса добычи и углубленной переработки сырья (Коппек, 2020), появление и дальнейший рост числа малых инновационных предприятий, формирование спроса на человеческий капитал в локальной сфере проведения исследований и разработок (Саблин и др., 2021). В этом случае анклав богатства постепенно трансформируется в полюс роста национальной экономики.

В качестве субъектов, заинтересованных в формировании и сохранении анклавной двойственной экономики, выступают национальные субъекты принятия политико-административных решений, и транснациональные корпорации, встроенные в глобальные цепочки создания стоимости. Первые обеспечивают эксклюзивный доступ к природно-минеральным и энергетическим ресурсам, вторые — стремятся максимизировать рентные доходы, поток которых гарантирует добыча и экспорт сырья. Их устремления совпадают, происходит специализация функций между политическими субъектами, которые заинтересованы в поступлении налогов и квазифискальных платежей для реализации проектов, и экономическими субъектами в лице ТНК, получающими доступ к ресурсам и человеческому капиталу.

В странах с развивающимися рынками функционирование анклавов богатства, как правило, связано с высоким уровнем иностранных инвестиций, что обеспечивает установление высокого уровня занятости, заработной платы и капитальных вложений, использование импортных передовых технологий и квалифицированного труда. В то же время, в отраслях экономики, окружающих анклавы богатства, существует высокий уровень безработицы, незначительный спрос (либо его отсутствие) на квалифицированный труд, использование устаревших технологий, низкий уровень капитальных вложений (Саблин, 2022). Анклавы богатства, как правило, оказывают негативное воздействие на остальную экономику, поскольку использование дорогостоящих технологий и квалифицированной рабочей силы делает их недоступными факторами производства для других отраслей.

Проведенный анализ позволяет сделать следующие выводы о содержании и результатах реализации институционального проекта Вашингтонского консенсуса. Набор предложений предусматривал проведение двойной либерализации, которая предполагала отказ от активной роли государства и опору на частный сектор экономики. Своеобразным образцом стран, успешно решивших задачи догоняющей модернизации, выступили «азиатские тигры». Однако в их случае именно государство брало на себя ключевые функции обеспечения экономического роста и развития. В рамках Вашингтонского консенсуса приоритет отдавался частному сектору и дерегулированию экономики, что привело к непреднамеренному результату появления феномена анклавной двойственной экономики. Россия последовала рекомендациям консенсуса. Следующий раздел посвящен рассмотрению внутренних политико-экономических процессов, которые привели к формированию российской вертикали власти и появлению проекта «энергетической сверхдержавы».

Формирование вертикали власти и Россия как «энергетическая сверхдержава»

Специфика сформировавшихся в России анклавов богатства определялась общими закономерностями политико-экономической трансформации страны в постсоветский период. В этой связи необходимо выделить следующие взаимосвязанные аспекты этих процессов.

Во-первых, это особенности взаимосвязей между ресурсно-отраслевой структурой производства, формами координации в экономике и социально-политической организацией социума. Исторически анклавность была заложена в сохраняющейся и в имперский, и в советский периоды фрагментации экономического пространства страны, восполняемой интегрирующими механизмами политико-экономической централизации.

В позднесоветский период двумя полюсами структурной организации отечественной экономики выступили «ресурсный сектор» и военно-промышленный комплекс. При этом часть ресурсного сектора в лице нефтегазовой отрасли уже была ориентирована на экспорт. Связь между различными секторами экономики обеспечивалась механизмами централизованного управления, которая постепенно трансформировалась в систему вертикальных и горизонтальных административных торгов (Кордонский, 2000; Кордонский, 2007; Найшуль, 1991). Соединение и переплетение экономических, политических и управленческих трансакций обеспечивало функционирование народного хозяйства СССР как единого целого.

Другой стороной данной системы являлась специфическая социально-политическая организация общества. Советский социум структурировался с одной стороны, властью в лице партийно-политических органов, а с другой стороны, «производственными структурами» в лице хозяйственной номенклатуры. Причем центральные хозяйственные ведомства в рамках такой системы обеспечивали не только экономическую, но и политическую централизацию, выступая как агенты союзного партийно-политического руководства. В то же время на региональном уровне местные партийно-политические органы являлись центрами представительства интересов территорий.

Попытки реформирования этой системы в период перестройки привел не к трансформации институциональной организации экономики и социума, а к политико-экономической дезинтеграции страны. Однако при этом как параметры советской политико-экономической системы, так и особенности ее распада сформировали мощный эффект «исторической обусловленности развития», существенно модифицирующий институциональные проекты реформирования экономики и общества в постсоветской России.

Во-вторых, в ходе реформирования экономики и общества столкнулись и вступили в конкуренцию и взаимодействие друг с другом два типа институциональных проектов. Первый проект был формально провозглашен и реализовался правящей группой на федеральном уровне. Он опирался на рекомендации Вашингтонского консенсуса и должен был по замыслу привести к формированию институциональной системы либерального типа. Реформаторы предполагали, что массовая приватизация и политическая либерализация приведут к развитию экономической и политической конкуренции, механизмы которых обеспечат реструктуризацию структуры экономики и социума (Гайдар, 1997). При этом в соответствие с принципами Вашингтонского консенсуса либеральный институциональный проект был ориентирован на сочетание процессов внутренней и внешней либерализации. Однако реализация этого проекта столкнулась с барьерами, поскольку он не учитывал вышеописанную специфику исторически сложившегося характера взаимодействия между ресурсно-отраслевой структурой экономики и политико-экономической организацией социума. Это привело к затягиванию трансформационного спада и частичной политико-экономической дезинтеграции страны. Данный факт обусловил признание необходимости модификации этого проекта. Ключевое значение при этом имело изменение подходов к приватизации, ограничивающей возможности транснационального капитала в приобретении наиболее ценных активов в ресурсном секторе. Залоговые аукционы означали наделение правящей группой этими активами крупных отечественных предпринимателей, политически аффилированных с нею, что привело к формированию интегрированных бизнес-

групп (ИБГ) (Паппэ, 2000; Паппэ, Галухина, 2009). При этом политически влиятельные предприниматели были призваны выполнить двойственную роль. С одной стороны, как агенты правящей группы, соединяющие предпринимательские и политико-управленческие функции, они выступили центрами реинтеграции политико-экономического пространства страны. С другой стороны, концентрация в рамках бизнес-групп потенциально наиболее конкурентоспособных в глобальной экономике активов ресурсного сектора рассматривалась как условие для появления локомотивов экономического роста в рамках встраивания России в глобальную экономику.

Либеральный институциональный проект не только модифицировался, но и столкнулся с конкуренцией ряда институциональных проектов. Они опирались на конфигурации традиционных неформальных институтов и были ориентированы на модификацию исторически сложившихся отечественных практик. Эти практики, как правило, не были прописаны в явной форме как альтернатива либеральному институциональному проекту федерального центра, а выступали как комплекс неформальных институциональных проектов, реализуемых вначале преимущественно на региональном уровне. Инициаторами их стали руководители регионов ресурсного типа. Они обладали в этот период значительным собственным политическим ресурсом, выступая в роли субнациональных «правителей», позиционирующих себя в качестве представителей интересов региона как территориальной корпорации. В центре торгов между региональной властью и крупными политически влиятельными предпринимателями — собственниками ИБГ федерального уровня, оказались условия квазифискальной сделки, в рамках которой определялся набор притязаний первых на остаточные права собственности на формально частные активы (Курбатова, Левин, 2005; Курбатова, Левин, 2010).

Эволюция политико-экономической системы России в 2000-е годы шла в направлении формальной и неформальной централизации. В результате сформировалась вертикаль власти, которая представляла собой не единую управленческую вертикаль в понимании публичного администрирования, а пирамиду разноранговых политико-экономических субъектов. При этом можно говорить о взаимопроникновении и переплетении выделенных ранее двух типов институциональных проектов. С одной стороны, сохранялась ориентация на встраивание России в глобальные рынки с опорой на конкурентные преимущества ресурсного сектора. Это выразилось, в частности, в проекте «энергетической сверхдержавы» (Rutland, 2008; Shagina, 2022). В рамках этого проекта крупные российские предприниматели активно интегрировались в экономико-политические сети глобальных цепочек создания стоимости (ГЦСС). С другой стороны, субъекты принятия политико-административных решений во главе с представителями правящей группы на всех уровнях превратились в реальных совладельцев остаточных прав собственности на конкурентоспособные активы в разных секторах экономики. При этом их можно охарактеризовать как политизированных администраторов. Поскольку крупные предприниматели с политическими связями и политизированные администраторы соединяют в разной комбинации политические, управленческие и экономические функции, то вертикаль власти можно определить одновременно как пирамиду торгов между совладельцами реальных остаточных прав собственности на наиболее ценные активы, прежде всего в ресурсном секторе.

Проект «энергетической сверхдержавы» означал легитимизацию модели экономического роста, ведомого экспортно-ресурсным сектором. Однако данная модель не случайно характеризовалась как «рост без развития», поскольку не обеспечивала связанное (целостное) развитие национальной экономики. Мировой глобальный кризис 2007—2009 гг. продемонстрировал неустойчивость экспортно-ресурсной модели роста. В этих условиях проявилась острая необходимость в формировании связанной (целостной) национальной экономики, конкурентоспособной на глобальных экономических рынках. Соответствующие проекты развития возникали и реализовывались в рамках вышеотмеченного переплетения конкурирующих институциональных проектов. С одной стороны, заказчиком выступала правящая группа, которая опиралась на концентрацию властных полномочий и экономических ресурсов в рамках вертикали власти. С другой стороны, в качестве проектанта выступало либеральное экспертное сообщество (НИУ ВШЭ, РАНХиГС и др.), которое следовало традициям Вашингтонского консенсуса. В этой связи

можно выделить концепцию догоняющей постиндустриализации (Мау, 2002). Эти идеи во многом легли в основу «Стратегии 2020»5. В ее рамках упор был сделан на структурную диверсификацию экономики на основе инновационного технологического развития при одновременном закреплении и расширении глобальных конкурентных преимуществ России в традиционных сферах (энергетика, транспорт, аграрный сектор, переработка природных ресурсов). Оба сектора ориентировались на сохранение и углубление встраивания в глобальную экономику. Сохранение конкурентоспособности экспортно-ресурсного сектора означало в сложившихся условиях сохранение его анклавного характера, поскольку короткие цепочки создания стоимости внутри страны при опоре на сочетание экспортной ориентации с комплексной закупкой оборудования и привлечением финансовых ресурсов с глобальных рынков снижали издержки ведения бизнеса и кратно повышали его доходность (рентабельность). Формирование центров постиндустриального производства (например, проект Сколково), встроенных в глобальные цепочки создания стоимости потребовало массированных вливаний средств через бюджетные механизмы и квазипубличные обязательства крупного бизнеса. При этом длинных цепочек создания стоимости между постиндустриальным и экспортно-ресурсным сектором сформировать не удалось. В результате вместо взаимосвязанных полюсов роста возникла пирамида анклавов богатства (Levin and Sablin, 2020). Основу этой пирамиды образовали именно первично-ресурсные анклавы богатства, обеспечивающие в качестве доноров социально-политическую стабильность и финансирование проектов развития.

Ресурсный сектор экономики России: значение анклавов богатства

В современной России сложился «неклассический» вариант анклавной двойственной экономики. Специфика сформировавшихся анклавов богатства связана с тем, что не только субъекты принятия политико-административных решений, но и национальные предпринимательские структуры выступают как центральные элементы политико-экономической системы страны. В данной специфике проявилось действие эффекта исторической обусловленности развития. Попытка реализации либерального институционального проекта, базирующегося на принципах Вашингтонского консенсуса, столкнулась с барьерами, ведущими к устойчивой дезинтеграции экономики и общества.

В результате, с одной стороны, сами реформаторы модифицировали этот проект, изменив приоритеты приватизации наиболее ценных активов, прежде всего в экспортно-ресурсном секторе, в пользу аффилированных с властью крупных предпринимателей. В данном случае возникла ситуация, схожая с формированием чеболей в Южной Корее под контролем авторитарного государства. Отличием же России являлся приоритет, по крайне мере на первом этапе, решения задач политико-экономической интеграции не только экономики, но и общества. Крупные предприниматели с политическими связями стали выполнять не только экономические, но и политико-административные функции. Условием доступа к наиболее ценным активам являлось и является наличие индивидуального политического ресурса.

С другой стороны, руководители регионов ресурсного типа инициировали встречные институциональные проекты, построенные на неформальных институтах советского типа, которые превращали субъектов принятия политико-административных решений в совладельцев реальных остаточных прав собственности (права на остаточный доход и конечный контроль) на формально приватизированные активы (Grossman and Hart, 1986). Совмещение в их деятельности политических, административных (бюрократических) и экономических функций позволяет их маркировать именно как политизированных администраторов (такая характеристика связана с тем, что в современной России не сформировалось четкого разделения между публичными политиками, рациональными бюрократами и администраторами публичного сектора экономики) (Левин, Саблин, 2018).

5 Распоряжение Правительства РФ от 17.11.2008 №№ 1662-р «О Концепции долгосрочного социально-экономического развития Российской Федерации на период до 2020 года» / Консультант Плюс. (https://www.consultant.ru/document/cons_doc_LAW_82134/ - Дата доступа: 25.11.2023).

В рамках сформировавшейся вертикали власти оба типа субъектов оказались встроены в единую систему политико-экономической организации общества, которая одновременно выступает как пирамида прав собственности на активы. Первичные (ресурсные) анклавы богатства, представленные конкурентоспособными на глобальных рынках предприятиями из отраслей добывающей промышленности и обрабатывающей промышленности первого передела, выступают в рамках вертикали власти основным донором, обеспечивающим социально-политическую стабильность и реализацию проектов развития.

Анклавы богатства в России представляют собой совокупность формальных и неформальных правил игры и механизмов их санкционирования. Характерными чертами данной системы являются:

1. Принципиальная недоспецифированность прав собственности на активы на формальном уровне.

2. Деформализация правил игры, которая выражается в том, что возможности использования формальных правомочий определяются неформальными институтами, гарантирующими накопление и использование индивидуального политического ресурса.

3. Центральными субъектами данной институциональной системы выступают крупные предприниматели с политическими связями, к которым можно отнести и топ-менеджеров компаний, формально контролируемых государством (ПАО «Газпром», ПАО НК «Роснефть» и др.).

4. Национальные предприниматели, в том числе с использованием политических связей, ориентируются, прежде всего, на максимизацию коммерческих показателей и рост капитализации компаний. При этом они учитывают интересы политизированных администраторов в получении фискальных и квазифискальных платежей и в реализации квазипубличных обязательств по осуществлению проектов развития (Левин и др., 2021). В свою очередь последние обеспечивают компаниям и бизнес-группам льготы от государства, представленные в виде специальных условий доступа к наиболее ценным (рентабельным) месторождениям природно-минеральных и энергетических ресурсов, льготного режима получению кредитов и т. д.

5. Участие крупных предпринимателей, контролирующих анклавы богатства, в реализации проектов развития непосредственно не ведут к их превращению в полюса роста. Осуществление квазипубличных обязательств (выполнение «социальной ответственности») выступает как форма инвестиций в политические связи и, как правило, слабо связано с их основной деятельностью.

6. Барьером на пути превращения анклавов богатства в полюса роста является соотношение издержек и выгод при выборе между выстраиванием длинных цепочек создания стоимости в национальной экономике и сохранением закрытости от нее при приоритете глобальных цепочек создания стоимости.

7. Доступ к ресурсам в глобальной экономике требует от крупных российских предпринимателей дополнительных инвестиций в политические связи с влиятельными экономическими и политическими субъектами экономико-политических сетей глобальных цепочек создания стоимости (ГЦСС). В этой связи возникает проблема демонстрации двойственной лояльности крупных российских предпринимателей по отношению, с одной стороны, к российской вертикали власти, с другой — к центральным субъектам сетей ГЦСС.

Проведенный в ходе исследования анализ поведения крупных предпринимателей, контролирующих ресурсный сектор, показывает, что сохранение закрытости от национальной экономики при активном встраивании в глобальные рынки обусловлено интересами максимизации коммерческих интересов и роста стоимости активов. По крайне мере, до 2014 года соединение экспортной ориентации с привлечением финансовых ресурсов и технологий с глобальных рынков факторов производства обеспечивало успешное решение вышеуказанных задач (Саблин и др., 2021). Квазипубличные обязательства по участию в реализации национальных проектов развития рассматривались ими преимущественно в качестве инвестиций в политические связи с властью.

Геополитическое противостояние с западными странами и их союзниками определило появление точечных, а потом и всеобъемлющих санкций, касающихся большинства крупных российских предпринимателей. Опыт показывает, что это привело к частичной переориентации

на выстраивание цепочек создания стоимости на внутренних рынках. Однако в настоящее время большинство крупных предпринимателей придерживается стратегии сохранения позиций в рамках глобальных цепочек создания стоимости и поиска новых ниш на глобальных рынках (Левин, Саблин, 2022). Лояльность политизированных администраторов, в том числе высшего уровня, таким стратегиям крупных предпринимателей обусловлено их заинтересованностью в максимизации коммерческих результатов предприятий ресурсного сектора, которые выступают донорами как федерального бюджета, так и проектов развития. Кроме того, необходимо отметить, что роли политизированных предпринимателей и политизированных администраторов часто совмещаются, и возникает своеобразный российский вариант эффекта «вращающихся дверей» (примером может служить смена ролей такими значимыми персонами как И.И. Сечин и С.В. Кириенко).

Заключение

Данная статья завершает представление результатов проведенного исследования, посвященного такому феномену российской экономики, как анклавы богатства. Методология исследования базировалась на соединении подходов новой политической экономии и инструментария институционального анализа. В статье показано, как в результате столкновения импорта институтов в виде принятия рекомендаций Вашингтонского консенсуса со встречными институциональными проектами, построенными на рекомбинировании исторически сложившихся неформальных институтов, сформировался специфический российский вариант анклавов богатства, существенно отличающийся от «классической» модели анклавной двойственной экономики, выделенной Дж. Стиглицем. Спецификой российских анклавов богатства является их встроенность в вертикаль власти, которая рассматривается в данном случае как пирамида смешанных остаточных прав собственности на конкурентоспособные активы преимущественно в ресурсном секторе. Эта «смешанность» реализуется не на формальном уровне, а на уровне реальных прав собственности.

В статье охарактеризованы крупные предприниматели с политическими связями и показано, что их целевые установки определяют выбор в пользу сохранения «закрытости» от национальной экономики и встроенности в глобальные цепочки создания стоимости. Всеобъемлющие санкции со стороны западных стран и их союзников постепенно меняют соотношение выгод и издержек в рамках выбора двух выделенных вариантов. Но пока рано говорить о кардинальных изменениях. Поэтому ключевой проблемой является реализация институциональных проектов, которые обеспечат трансформацию анклавов богатства в полюса роста национальной экономики при сохранении и укреплении ее роли на глобальных рынках.

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ/REFERENCES

Гайдар Е.Т. (1997). Государство и эволюция. Как отделить собственность от власти и повысить благосостояние россиян. СПб.: Норма. [Gaidar, E.T. (1997). State and Evolution. How to Separate Property from Power and to Improve Welfare of the Russians. Saint-Petersburg, Norma. (In Russian).] Кордонский С.Г. (2000). Рынки власти: Административные рынки СССР и России. М.: ОГИ. [Kordonskiy, S.G. (2000). Markets of Power: Administrative Markets of USSR and Russia. Moscow: OGI. (In Russian).] Кордонский С.Г. (2007). Ресурсное государство. М.: Regnum. [Kordonskiy, S.G. (2007). Resource

State. Moscow: Regnum. (In Russian).] Курбатова М., Левин С. (2005). Деформализация правил взаимодействия власти и бизнеса. Вопросы экономики 10: 119-131. DOI: 10.32609/0042-8736-2005-10-119-131 [Kurbatova, M., Levin, S. (2005). Deformalization of Rules of Interaction between Authorities and Business. Voprosy Ekonomiki 10: 119-131. (In Russian).] Курбатова, М.В., Левин, С.Н. (2010). Деформализация правил в современной российской экономике (на примере взаимодействия власти и бизнеса). Terra Economicus 8(1): 27-50.

[Kurbatova, M.V., Levin, S.N. (2010). Deformalization of Rules in Contemporary Russia (Example of Interaction between Authorities and Business. Terra Economicus 8(1): 27—50. (In Russian).]

Левин С.Н., Кранзеева Е.А., Саблин К.С. (2021). Субъекты квазипубличного взаимодействия в регионе ресурсного типа: взгляд изнутри. Мир России 30(4): 106-127 DOI: 10.17323/1811-038X-2021-30-4-106-127 [Levin, S.N., Kranzeeva, E.A., Sablin, K.S. (2021). Actors of Quasi Public Interaction in the Resource Type Region: Insiders Perspective. Universe of Russia 30(4): 106-127. (In Russian).]

Левин С.Н., Саблин К.С. (2018). Концепция рынков власти как методология исследования институциональной организации современной российской экономики и общества. Journal of Institutional Studies 10(4): 97-111. DOI: 10.17835/2076-6297.2018.10.4.097-111 [Levin, S.N., Sablin, K.S. (2018). The Concept of the Power Markets as a Methodology to Study Modern Russian Economy and Society Institutional Organization. Journal of Institutional Studies 10(4): 97-111. (In Russian).]

Левин С.Н., Саблин К.С. (2022). Крупные российские предприниматели в условиях санкций: между «лояльностью» и «выходом». Journal of Institutional Studies 14(4): 6-17. DOI: 10.17835/2076-6297.2022.14.4.006-017 [Levin, S.N., Sablin, K.S. (2022). Russian Big Business under Sanctions: The Dilemma Between Loyalty and Exit. Journal of Institutional Studies 14(4): 6-17. (In Russian).]

Мау, В. (2002). Посткоммунистическая Россия в постиндустриальном мире: проблемы догоняющего развития. Вопросы экономики 7: 1-22. [Mau, V. (2002). Post-communist Russia in Post-industrial World: The Problems of Catch-Up Development. Voprosy Ekonomiki 7: 1-22. (In Russian)]

Найшуль, В. (1991). Высшая и последняя стадия социализма // Погружение в трясину (Анатомия застоя). М.: Прогресс, с. 31-62 [Naishul, V. (1991). Higher and Last Stage of Socialism. Immersion in the Quagmire (Anatomy of Stagnation). Moscow: Progress, pp. 31-62. (In Russian).]

Паппэ Я.Ш. (2000). «Олигархи»: Экономическая хроника, 1992-2000. М.: ГУ-ВШЭ. [Pappe, Ya.Sc. (2000). «Oligarchs»: Economic chronicle, 1992-2000. Moscow: SU-HSE. (In Russian)].

Паппэ, Я.Ш., Галухина, Я.С. (2009). Российский крупный бизнес: первые 15 лет. М.: Изд-во ГУ-ВШЭ. [Pappe, Ya.Sc., Galukhina, Ya.S. (2009). Russian Big Business: First Fifteen Years. Moscow: SU-HSE. (In Russian)].

Саблин К.С., Каган Е.С., Шаров А.А. (2021). Российские ресурсодобывающие компании: сохранение анклавов богатства vs. движение к целостной экономике. Journal of Institutional Studies 13(1): 76-94 DOI: 10.17835/2076-6297.2021.13.1.076-094 [Sablin, K.S., Kagan, E.S. and Sharov, A.A. (2021). Russian resource-extractive companies: conservation of enclaves of wealth vs. movement toward integrated economy. Journal of Institutional Studies 13(1): 76-94 (in Russian)].

Саблин К.С. (2022). Анклавы богатства и политические связи крупного бизнеса в странах с развивающимися рынками. Journal of Economic Regulation 13(4): 55-64 DOI: 10.17835/20785429.2022.13.4.055-064 [Sablin, K.S. (2022). Enclaves Economies and Political Connections of Big Business in Emerging Markets Countries. Journal of Economic Regulation 13(4): 55-64 (in Russian)].

Alchian, A.A., Demsetz, H. (1972). Production, Information Costs, and Economic Organization. The American Economic Review 62(5): 777-795.

Brown, J.D., Earle, J.S., Gehlbach, S. (2009). Helping Hand or Grabbing Hand? State Bureaucracy and Privatization Effectiveness. American Political Science Review 103(2): 264-283. DOI: 10.1017/ S0003055409090182

Frye, T., Shleifer, A. (1997). The Invisible Hand and the Grabbing Hand. The American Economic Review 87(2): 354-358. DOI: 10.3386/w5856

Goldfajn, I., Martinez, L., Valdez, R.O. (2021). Washington Consensus in Latin America: From Raw Model to Straw Man. Journal of Economic Perspectives 35(3): 109-132. DOI: 10.1257/jep.35.3.109

iНе можете найти то, что вам нужно? Попробуйте сервис подбора литературы.

Grossman, S., Hart, O. (1986). The Costs and Benefits of Ownership: A Theory of Vertical and Lateral Integration. Journal of Political Economy 94(4): 691-719. DOI: 10.1086/261404

Johnson, C. (1987). Political Institutions and Economic Performance: the Government-Business Relationship in Japan, South Korea, and Taiwan. The Political Economy of the New Asian Industrialism, Ed. By F.C. Deyo. Ithaca: Cornell University Press. 136—164. DOI: 10.7591/9781501723766-007 Jun, S.-I. (1992). The Origins of the Developmental State in South Korea. Asian Perspective 16(2): 181-204.

Korinek, J. (2020). The Mining global value chain. OECD Trade Policy Papers No. 235. 41 p. DOI: 10.1787/18166873

Levin, S.N., Sablin, K.S. (2020). Russian Economy as a Pyramid of Wealth Enclaves: Political Economy Approach. Journal of Siberian Federal University. Humanities & Social Sciences. 13(4): 538-546. DOI: 10.17516/1997-1370-0587 Lopes, C. (2012). Economic Growth and Inequality: The New Post-Washington Consensus. RCCS

Annual Review 4: 69-85. DOI: 10.4000/rccsar.426 Murakami, H. (2012). Emergence of the Japanese Developmental State: Japanese Management of 'Manchukuo' through Special Corporations. Asian Journal of Political Science 20(2): 129-153. DOI: 10.1080/02185377.2012.714131 Naim, M. (2000). Fads and Fashion in Economic Reforms: Washington Consensus or Washington

Confusion? Third World Quarterly 21(3): 505-528. DOI: 10.1080/01436590050057753 Rutland, P. (2008). Russia as an Energy Superpower. New Political Economy 13(2): 203-210. DOI:

10.1080/13563460802018547 Shagina, M. (2022). Russia's Demise as an Energy Superpower. Survival: Global Politics and Strategy

64(4): 105-110. DOI: 10.1080/00396338.2022.2103261 Stiglitz, J.E. (2002). Globalization and Its Discontents. New York: W.W. Norton & Company. Wu, Y.-S. (2007). Taiwan's Developmental State: After the Economic and Political Turmoil. Asian Survey 47(6): 977-1001. DOI: 10.1525/as.2007.47.6.977

i Надоели баннеры? Вы всегда можете отключить рекламу.