Мечта о преображении реального мира в книге лирики Н. Гумилева «Огненный столп» A DREAM OF THE TRANSFORMATION OF THE REAL WORLD IN THE BOOK OF LYRICS “THE PILLAR OF FIRE” BY NIKOLAY GUMILYOV Текст научной статьи по специальности «Литература. Литературоведение. Устное народное творчество»

Научная статья на тему 'Мечта о преображении реального мира в книге лирики Н. Гумилева «Огненный столп»' по специальности 'Литература. Литературоведение. Устное народное творчество' Читать статью
Pdf скачать pdf Quote цитировать Review рецензии ВАК
Авторы
Коды
  • ГРНТИ: 17 — Литература. Литературоведение. Устное народное творчество
  • ВАК РФ: 10.01.00
  • УДK: 82
  • Указанные автором: УДК:821.161.1

Статистика по статье
  • 85
    читатели
  • 36
    скачивания
  • 0
    в избранном
  • 0
    соц.сети

Ключевые слова
  • ДУХОВНОСТЬ
  • ДУША
  • ЧЕЛОВЕЧЕСКОЕ ТЕЛО
  • ГАРМОНИЯ
  • ИСКУССТВО
  • SPIRITUALITY
  • SOUL
  • HUMAN BODY
  • HARMONY
  • ART

Аннотация
научной статьи
по литературе, литературоведению и устному народному творчеству, автор научной работы — Климчукова В. Н.

В статье раскрыта сложная картина авторского видения бытия в книге Н.Гумилева «Огненный столп» (1921). Она возникает из соотнесения реального состояния мира с мечтой о его духовном преображении. Именно идеал гармонизации бытия определяет главное звучание всей поэтической книги.

Abstract 2015 year, VAK speciality — 10.01.00, author — Klimchukova V. N.

The article reveals a complex picture of the poet’s vision of existence in “The Pillar of Fire” (1921) by Nikolay Gumilyov. The picture originates in the correlation between real state of the world and a dream of its transformation. It is the ideal of harmonization of existence that determines the conception of the whole book of lyrics.

Научная статья по специальности "Литература. Литературоведение. Устное народное творчество" из научного журнала "Вестник Новгородского государственного университета им. Ярослава Мудрого", Климчукова В. Н.

 
Читайте также
Рецензии [0]

Текст
научной работы
на тему "Мечта о преображении реального мира в книге лирики Н. Гумилева «Огненный столп»". Научная статья по специальности "Литература. Литературоведение. Устное народное творчество"

УДК 821.161.1
МЕЧТА О ПРЕОБРАЖЕНИИ РЕАЛЬНОГО МИРА В КНИГЕ ЛИРИКИ Н.ГУМИЛЕВА «ОГНЕННЫЙ
СТОЛП»
В. Н. Кл имчу ков а
A DREAM OF THE TRANSFORMATION OF THE REAL WORLD IN THE BOOK OF LYRICS "THE
PILLAR OF FIRE" BY NIKOLAY GUMILYOV
V.N.Klimchukova
Московский государственный областной университет, klim.vn@yandex.ru
В статье раскрыта сложная картина авторского видения бытия в книге Н.Гумилева «Огненный столп» (1921). Она возникает из соотнесения реального состояния мира с мечтой о его духовном преображении. Именно идеал гармонизации бытия определяет главное звучание всей поэтической книги.
Ключевые слова: духовность, душа, человеческое тело, гармония, искусство
The article reveals a complex picture of the poet's vision of existence in "The Pillar of Fire" (1921) by Nikolay Gumilyov. The picture originates in the correlation between real state of the world and a dream of its transformation. It is the ideal of harmonization of existence that determines the conception of the whole book of lyrics. Keywords: spirituality, soul, human body, harmony, art
В книге лирики Н.Гумилева «Огненный столп» глубоко и зрело воплощены сложные духовные коллизии. Стихотворения рождены вечными философскими проблемами — смысла жизни и смерти, проти-воречий души и тела, идеала и действительности. Автору удалось в этой книге открыть для себя и читателя новый «слой бытия». Он возникает из последовательного соотнесения реального состояния мира с мечтой о Высшем, жаждой совершенства. Поэт избе -гает сосредоточенности на лирическом «я», а грезу об идеале объясняет самой сущностью и развитием человечества, вдохновенным свыше, предопределенным Волей Божией. Вот почему единичные устрем-ления личности сливаются с общими. Рождается новый субъект переживаний, обозначенный множественным «мы». Таким характером лирической структуры отмечены многие произведения сборника.
В стихотворении «Шестое чувство» непримиримые враги — дух и плоть — объединяются в вы-
нянченном муками рождения небывалом порыве. Гумилев мастерски — ярко, образно и на редкость крат -ко — воссоздает нелегко представляемый прогресс: как, с какой мукой выбирается из плотской оболочки земного существа духовное начало. Оно заложено в человеке всего лишь как потенция, искра, которая внутренним огнем мучит человеческое «естество». Равно как и в истории человеческой культуры только таится жажда глубинного постижения Прекрасного. Необходим взлет духовного начала, как прорастание «шестого чувства» для открытия небывалых ценно -стей, необходимых всем. Отсюда обобщающее лирическое «мы» — субъект познания нетленного и трудноуловимого эстетического феномена мира. Поэтому поэт обращается к мотивам вечности, бессмертия и, как их выражению, к сущности искусства. Начальные два четверостишья сразу оттеняют несоизмеримость обычных, хотя и прекрасных переживаний, с «шес-тым чувством».
Прекрасно в нас влюбленное вино, И добрый хлеб, что в печь для нас садится, И женщина, которою дано, Сперва измучившись, нам насладиться.
Но что нам делать с розовой зарёй Над холодеющими небесами, Где тишина и неземной покой, Что делать нам с бессмертными стихами? [1]. В этих строфах заложено своеобразное противоречие. Здесь чувствуется, с одной стороны, просветленное благодарение земного существования как величайшего божественного дара, в чем выразительно убеждает образный строй, сотканный из знакомых реалий: «влюбленного вина», «доброго хлеба», «женщины», созданной дарить наслаждение. Выделены действительно незаменимые стимулы любви, жизни, красоты. С другой стороны, Гумилев открывает бессилие человеческой природы, которая исконно и неизменно мучима невыразимостью божественной гармонии — «зари», «неземного покоя», «бессмертных стихов», не совместимых с житейской, практической пользой: «Ни съесть, ни выпить, ни поцеловать...». Здесь, как и в других стихотворениях сборника, звучит беспокойная мысль о временной ограниченности человеческой жизни, а также о бедности доступных средств, чтоб проникнуть в сущность Высшего Совершенства, несмотря на генетически заложенное в людях чувство красоты. Природой дано влечение к Прекрасному — в разных возрастных периодах личности и — в тысячелетних пластах существования самой земли, даже доисторических. Но во всей прошлой истории поэт угадывает только предчувствие каких-то новых форм бытия. Так, с большой смелостью сближаются в пределах одного стихотворения грезы мальчика, позабывшего игры и мучающегося «таинственным желаньем», и жажда бессмысленной твари взлететь.
Емкие символы и сопоставления передают контраст между скудными утехами людей и тайной высшего знания, бессильным пресмыканием твари и подлинным парением в небе. Построчные образы, созданные Гумилевым совмещением будто совсем простых слов-понятий (игры, девичье купанье, желанье — заросли хвощей, рев доисторического животного, крылья на своих плечах), уводят читателя то к глубинам человеческого познания, то к дальним горизонтам происхождения мира, к опыту мифологического его истолкования. А в целостной картине достигается впечатление неизменного, напряженного движения, интенсивного, пульсирующего развития жизни.
В последней строфе мысль поэта будто взрывается жаждой того мига, когда, наконец-то, свершится духовное прозрение, преображение самой людской природы. Звучит заключительный аккорд, сливающий в себе мучительное ощущение бесконечно длящегося «подготовительного» перехода к акту преображения, боли духовной, мук плотских и — выстраданный вопрос-мольбу к Богу:
Так век за веком — скоро ли, Господь? — Под скальпелем природы и искусства
Кричит наш дух, изнемогает плоть, Рождая орган для шестого чувства (47). Острота эмоций, доведенная до апогея, снова воплощена поэтом средствами обычных явлений, но в данном случае еще с большей изобретательностью «переакцентированных» на несвойственные им в обычной реальности действия. Иначе трудно определить такие сочетания, как «скальпель (инструмент хирурга) природы и искусства», «кричит дух», наконец, всеобобщающий образ — «орган (термин биологии, медицины!) для шестого чувства». Художник воистину прозревает неведомое никому перерождение. Поэтому вполне уместно здесь расширительное указание на соборный, «наш дух».
В статье «Жизнь стиха» Гумилев говорил о тайне, которую несет в себе поэт. Эта тайна — само произведение, вынашиваемое и появляющееся на свет в муках. В нем, как считал поэт, должны быть и мысль, и чувство, иначе оно мертво.
Отстаивая необходимость мысли в творчестве, поэт вместе с тем трепетно принимал в свою душу свет божественной мудрости, в чем усматривал высшее предназначение художника, благодаря своей чуткости улавливающего запредельное начало. В.К.Лукницкая, по семейным архивам воссоздававшая биографию поэта, увидела в этом и подобном ему произведениях проявление высшего таланта: «Не считается разве до сих пор особым даром, признаком того, что мы называем "поэтической натурой", способность видеть в каждом предмете его божественную красоту, увидеть, насколько каждый предмет представляет око, через которое мы можем смотреть, заглянуть в самую бесконечность?» [2]. Мысль, чувство, интуиция, прозрение сливаются на этом пути, взаимообогащая друг друга. В результате такого процесса родились «бессмертные стихи» автора «Шестого чувства».
Священный для поэта источник поклонения — слово — центральный образ в творчестве Гумилева. По его мнению, слово, жизнь и искусство должны быть навеки соединены, но особыми узами. О них читаем в стихотворении «Слово» строки откровения: Но забыли мы, что осиянно Только слово средь земных тревог И в Евангелии от Иоанна Сказано, что слово — это Бог (39). Строки этого произведения сразу устремляют читателя к источнику Вечной Мудрости — Библии. Возникает картина «нового мира», над которым «Бог склонял лицо свое». «Пределы естества» слишком узки, если не сказать — совсем не нужны слову, так как делают его мертвым, тленным, бессмысленным. Это пустота, бытие без Бога, ничто. Слово придает необыкновенную наполненность миру, смысл жизни. Через Слово лежит путь к Богу, к высшему благу. Гумилев не случайно считал, что «только в стремлении к совершенству можно добиться счастья обладания миром, искусством, своим духом» [3]. А в отступлении от этой истины считал виновным непрозревшее человечество. Отсюда болезненно-самокритичное «мы» стихотворения.
Вера в избранность поэта, в его исключительность, в то, что именно поэтам, по свидетельству
Ю.Айхенвальда, «властелинам ритмов, доверены судьбы вселенского движения» [4], позволила Гумилеву, как верно заметил Г.Иванов, «и в стихах, и в жизни... делать все, чтобы напомнить людям о "божественности дела поэта"» [5]. Такая позиция была глубоко продумана. В одной из своих лекций после революции 1917 года Гумилев сказал: «Вначале было Слово; из Слова возникали мысли, слова, уже не похожие на Слово, но имеющие источником Его, и всё кончится Словом — всё исчезнет, останется одно Оно» [6], т.е. Начало Начал. Вот почему Оно уподоблено в стихотворении могуществу Бога, перед Ликом которого «орел не взмахивал крылами» и «звезды жались с ужасом к луне».
Мысли о душе пронизывают многие произведения Гумилева, который каждый раз отшлифовывал их. Это было необходимо художнику, чтобы развивать, обогащать свои раздумья о мире, а также чтобы найти средства для более яркого, образного их выражения. Неизменное обращение к душе, к душе и телу раскрывается потребность автора осмыслить именно земной путь человека. В новом, вошедшем в сборник «Огненный столп» сочинении тема неожиданно расширяется за счет включения высшего, божественного начала.
Стихотворение «Душа и тело» продолжает уже знакомый книге лирики «Колчан» мотив. Вновь, теперь уже известному и непознаваемому, земному и космическому, смерти и бессмертию посвящен данный триптих. Развитие темы, как заметила Анна Ахматова, стало знаменательным для поэта в последние годы жизни: «Стихотворение "Душа и тело" — стихотворение подлинно высокое... Как характерно для Николая Степановича последних лет это разделение души и тела. тело, которое предается земной любви. Тело с горячей кровью, — и враждующая с телом душа» [3, с. 258]. Думается, что подлинная новизна триптиха состоит в другом: здесь установлена одинаковая несостоятельность оторванных друг от друга сфер бытия — телесного и духовного.
Внимание Гумилева к главному противоречию человека, переданному через антагонистические образы трехчастного произведения, находит, быть может, свое объяснение в стремлении понять тайну мирозданья, сочетания в человеческом существе двух трудно согласующихся начал, одно из которых исходит от земного происхождения людей, другое — от Воли Божьей, дарующей им душу. Гумилев силой творческого воображения разъединил соединение этих начал в человеческой природе, тем самым отделив страдающее, мыслящее, чувствующее «я» «с горячей кровью». Волей Бога они слиты на земле, а волей поэта наделены собственным голосом. Художник создает особую ситуацию — некоего «спора» между ними, взывая к душе в ночной тишине, а к телу — на закате. Но диалога «двух половин» человеческого «я» не получается: они глухи друг к другу. Каждый говорит о своем, каждый по-своему видит мир.
Возникающий образ нашей планеты предстает для души как нечто тесное, твердое, связывающее полет человеческих дерзаний:
И шар земной мне сделался ядром,
К какому каторжник прикован цепью (40). Телу земля дарит безобманное наслаждение, ощущение радости жизни, услады в «соленой волне», в «криках ястребиных», в «необъезженном коне», в «луге, пахнущем тмином», в земной, страстной любви к женщине. Но если тело страстно жаждет любви, то душа противится земному вожделению: Ах, я возненавидела любовь, Болезнь, которой все у нас подвластны, Которая туманит вновь и вновь Мир, мне чужой, но стройный и прекрасный.
(40).
Любовь земная ограничена и часто несовместима с возвышенными душевными устремлениями. Но не за это чувство душа корит телесную составляющую человека, а за то, что она не обладает бессмертием, оставаясь жить лишь в минутах, в ускользающем, неповторимом мгновении. Душа страдает и болит в чужом ей теле, не понимая, — Зачем открыла я для бытия Глаза в презренном человечьем теле? (40). Божья искра, душа, казалось бы, должна осветить духовным светом, сознанием человеческое тело, раскрыть в нем духовный потенциал. Именно душа подвела человека к порогу Знания, за которым он смог бы постичь нетленное, истинное бытие и себя самого как часть Вечности. Тело же стало темницей, в которой слепо блуждает душа. В этом противоречии весь человек, его необъяснимая суть. Несовместимость того, что живет в единстве и борьбе, есть непознаваемая тайна, заложенная в человеке Богом. Мысль о душе и теле как о началах, которые не могут достичь гармонии, быть может, еще не осознается до конца. Вполне ощутима необратимость их соединения и трагедия разъединения. Однако именно дисгармония создает человека, так как без этого противоречия и нет его как такового. Эту двойственность Гумилев объясняет разным назначением, разной целью двух начал на земном пути человека. Душа стремится освободиться от тяготящего ее тела, вернуться к изначальному торжеству, она страдает и болит в человеческом естестве, мучимая связью со своим божественным происхождением:
Когда же слово Бога с высоты Большой Медведицею заблестело, С вопросом, — кто же, вопрошатель, ты? — Душа предстала предо мной и тело (41). Вопросы человека к Богу неизменны. Гумилев возвращается к ним, поскольку они волновали людей еще на заре их существования: как разгадать глубинный смысл Бытия, Времени, Пространства, Движения? Какое место занимает Человек в мире и какова его судьба? Отражение свое эти вопросы нашли в легендах и мифах: в образе «древа Игдразиль», проросшего «главою семью семь вселенных» (в скандинавской мифологии это мировое древо — исполинский ясень, в виде которого представляли Вселенную, структуру мира, древо жизни и судьбы) [7]; в «полях блаженных» (в античной мифологии — это светлая часть загробного мира, где пребывают души праведников) [7].
Человеку кажется недоступной тайна Вселенной, собственное назначение, глубинное самопозна-
ние и постижение Бога. Это ощущение зыбкости мыслей и чувств людских передано Гумилевым в слове, которое вечно, вневременно, и внепространст-венно, и невыразимо. Слово это принадлежит тому, ... кто спит, и кроет глубина Его невыразимое прозванье: А вы, вы только слабый отблеск сна, Бегущего на дне его сознанья! (42). Гумилев достигает в заключительной строфе предельной степени обобщенности в контрастных образах сознания и сна, соотнесенных с бесконечно длящимся высшим бытием и сном человеческой земной жизни, похожим на тень, на «слабый отсвет». Поэт говорил, вновь поражая своей творческой мудростью и жизненной зоркостью, что «стихотворение должно являться слепком прекрасного человеческого тела, этой высшей ступени представляемого совершенства» [2, с. 49]. Эти прозорливые слова как нельзя лучше иллюстрирует триптих «Душа и тело». Вместе с тем в этом произведении все возвышенные образы-понятия проистекают из живого авторского дара созерцания, которое приближает неведомое к нашему земному зрению: Слово Бога — свет Большой Медведицы, земной шар — ядро, «планетный хор». Вот почему сложные выводы о Божественном Сознании, о происхождении души воспринимаются естественно и свободно. Лирика Гумилева глобальных обобщений — на уровне высших законов Мирозданья, его Божественных истоков и предначертаний — лишена узкого, личностного адресата. Она отнесена к общечеловеческим, вечным запросам, и поэтому слабое человеческое «я» вытесняется здесь могучим «Я» Того, ... Кому единое мгновенье — Весь срок от первого земного дня До огненного светопреставленья... [2, с. 42]. Сопоставление мучительных недоумений носителя несогласных души и тела с всезнанием Бога, «проросшего главою семью семь вселенных», предпринято с одной целью — показать ничтожность самых смелых людских дерзаний. По сравнению с величественным замыслом Всевышнего все эгоистические метания человека воспринимаются отвлечением от грандиозного плана Мирозданья. Вот почему душу людскую подстерегает «холодное презрительное горе», а тело — «непоправимая гибель». Авторское ощущение их обреченности на боль и исчезновение позволяет, однако, понять тоску художника по небывалому предназначению выдающейся Личности. В триптихе нет упоминания о «скальпеле природы и искусства», совершенствующем человеческий дух, созидающем «шестое чувство», но жажда такой метаморфозы читается в строках плотских и душевных страданий несчастного обитателя земли перед ликом Вечности, Вселенной и перед собственной раздвоен-
ностью. В этом смысле «Душа и тело», «Шестое чувство» рождены одним, трагическим для поэта переживанием и мечтой о преображении реального мира. Только в первом произведении идеал вселенской гармонии, где должно быть место и человеку, выражен куда более сдержанно, даже аскетично — в подтексте образного строя. Тем не менее, именно идеал гармонизации бытия определяет главное звучание всего сборника «Огненный столп». Нельзя не согласиться с точкой зрения Н.Оцупа: «Можно утверждать, что в борьбе души и тела, борьбе, о которой он сам не раз упоминает в своих стихах, Гумилев искал опоры и равновесия в очищающем и возвышающем чувстве религиозном» [8]. Мыслью об истинном преображении человеческой природы под воздействием Святого духа пронизаны многие поэтические тексты этой книги.
1. Гумилев Н.С. Собр. соч.: В 4 т. М.: «Терра»-«Тегга», 1991. Т. 2. С. 46. Здесь и далее ссылки на это издание приводятся с указанием страниц в круглых скобках.
2. Гумилев Н.С. Жизнь стиха // Гумилев Н.С. Письма о русской поэзии. М., 1990. С. 60.
3. Лукницкая В.К. Н.С. Гумилев. Жизнь поэта по материалам домашнего архива семьи Лукницких. Л., 1990. С. 147.
4. Айхенвальд Ю.И. Силуэты русских писателей. М.: Республика, 1994. С. 485.
5. Иванов Г.В. Блок и Гумилев // Возрождение. Париж, 1949. № 6. С. 125.
6. Н.С.Гумилев: PRO ET CONTRA: Личность и творчество Н.Гумилева в оценке русских мыслителей и исследователей: Антология. СПб., 1995. С. 197.
7. Гумилев Н.С. Избранное / Вступ. ст., коммент., примеч. Н.А.Богомолова. М., 2000. С. 516.
8. Оцуп Н.А. Океан времени. СПб., 1994. C. 57.
References
1. Gumilev N.S. Coll. works in 4 vols. Vol. 2. Moscow, Terra Publ., 1991, p. 46. Here and after in the article the reference to this edition are given in round brackets.
2. Gumilev N.S. Zhizn' stiha [A life of a verse]. Gumilev N.S. Pis'ma o russkoj pojezii [Letters about Russian poetry]. Moscow, 1990, p. 60.
3. Luknickaja V.K. N.S. Gumilev. Zhizn' pojeta po materialam domashnego arhiva sem'i Luknickih [The poet's life based on of the Luknitskys family home archive]. Leningrad, 1990, p. 147.
4. Ajhenval'd Ju. I. Silujety russkih pisatelej [Silhouettes of Russian writers]. Moscow, Respublika Publ., 1994, p. 485.
5. Ivanov G.V. Blok i Gumilev [Blok and Gumilev]. Voz-rozhdenie, 1949, no. 6, p. 125.
6. N.S. Gumilev: PRO ET CONTRA: Lichnost' i tvorchestvo N. Gumileva v ocenke russkih myslitelej i issledovate^ [PRO ET CONTRA: personality and creativity of N.Gumilev in the eyes of Russian thinkers and researchers]: Anthology. Saint Petersburg, 1995, p. 197.
7. Gumilev N.S. Sel. works. Moscow, 2000, p. 516.
8. Ocup N.A. Okean vremeni [Ocean of time]. Saint Petersburg, 1994, p. 57.

читать описание
Star side в избранное
скачать
цитировать
наверх